Ася Михеева 
Мост

Мост – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68348738
«Ася Михеева. Мост»: Издательство АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-147036-4
Аннотация

Любой мост – это труд, затраченный на создание близости между людьми. В предельном случае мосту безразлично, как далеко друг от друга в пространстве, времени или типе реальности те, кого он должен связать. Но постройка и поддержание в рабочем состоянии предельного инженерного сооружения – занятие не простое.
Жил да был человек, который придумал себе такую жену, чтобы она могла выдержать всё, что ему сулило будущее. Вот только он забыл задаться вопросом – а выдержит ли эту женщину его будущее, сама его реальность, что будет с ним самим – и выстоит ли Мост.
Содержит нецезурную брань. 

Ася Михеева
Мост

Иллюстрации Дарьи «Kilgarra» Гурьевой 
В оформлении обложки использована иллюстрация Алисы Плис 
© Ася Михеева, текст, 2022
© Дарья «Kilgarra» Гурьева, ил., 2022
© Алиса Плис, обложка, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

«Мир «Моста» органично сплавляет фэнтези с твердой фантастикой, суровость скандинавской саги с романтикой гриновских городов. Самая увлекательная среди умных книг и самая умная среди увлекательных, с неожиданными гендерными перевертышами, головоломными сюжетными твистами и нежностью ко всем ревущим зверям вашего подсознания».
Майя Ставитская, колумнист LIVELIB

«Инициация в индейских племенах была обычаем жестоким; но только пройдя через боль, непонимание и растерянность ребенок становится взрослым. Книга Аси Михеевой жестока к читателю, автор ничего не разжевывает и не поясняет, с первых страниц отсекая ленивых умом и бедных воображением. Зато прошедших посвящение ждет небывалая награда: многомирье, многослойность, многомерность; произведение, которое нельзя поставить на полочку с ярлыком; необычайная книга, не имеющая аналогов; японский югэн в русской литературе».
Тимур Максютов, писатель

«Ася Михеева не единственная, но, пожалуй, лучшая в этико-психологической фантастике. В «Мосте» она ломает границы и наводит мосты между противоположным, а порой вроде бы несовместимыми пространствами, темами и героями. Михеева впрягает в чарующе сложный, но очень крепко и ладно сбитый сюжет приключенческое фэнтези, твердую космическую фантастику и актуальную прозу про нас про нынешних. Линий, поворотов и героев компактной трилогии хватило бы на десяток циклов. Автор в той же спокойной, убедительной манере превращает читателя в соавтора, которому интересно самому додумать подробности или поразмышлять над книгой. Она того стоит».
Шамиль Идиатуллин, писатель

I
Родители королей

– Знаешь, отец, мы все уже столько раз проговорили… Но мне как-то не по себе.
Отец отставляет чашу и задумчиво стучит худыми старческими пальцами по столу.
– Тебя смущает то, что ты вынужден создавать женщине проблемы? Толкать ее в беды, вместо того чтобы пронести через них на руках?
Сын отворачивается, чтобы подумать, затем медленно кивает.
– А как еще ты можешь дать ей понять, что ее ждет, – мягко говорит отец, – если она испугается… или не справится… Она ничего не потеряет. Вернется туда, где она сейчас.
Отец молчит, внимательно глядя на сына.
– Или тебя пугает именно такая возможность?
Сын криво улыбается и встает.
– Пора. Когда-нибудь надо начинать.
– И что же будет первым? Любовь? Материнство?.. – спрашивает отец.
– Честь, – отвечает сын.

1. Ускорение

С моей точки зрения, началом этой, еще неоконченной, истории является Мирей. Если бы не ее застарелое одиночество, незаметно перешедшее в остервенелость, возможно, ничего бы и не было. И двадцать шесть детей Петеана Навигена по-прежнему спали бы в щели каменного подвала, свернувшись единым комком плоти, и в Городе над Мостами по-прежнему правил бы узурпатор; но тридцатипятилетняя женщина, прекрасная, как певица, по имени которой я ее зову, была одинока. А это, само собой, никогда просто так не кончается, что бы ни говорила нам статистика, лживая, как и положено любой науке, служащей посторонним интересам.
А мы работали – и, надо сказать, работали неплохо. Непосредственное начальство только и знало поднимать планку средних норм, склад отпускал, бухгалтерия считала, курьеры успевали с бумагами, а грузовой отдел – с товаром. Нет, понятно, что без накладок не обходилось. Но мы решали текущие проблемы играючи, потому что мы были командой, и любое подразделение нашего филиала могло спокойно договориться с другим, а все вместе – с головным офисом. Исключением была служба инспекции склада. А точнее, представитель этой службы по нашему городу. А точнее – Мирей.
Я младше ее на три года и тоже на тот момент одинока, почему смотреть на нее и слушать от коллег об очередном ее закидоне было просто страшно. Как становятся такими, прости господи, суками? Ведь не в один же момент?
Ну и, собственно, в тот день она приперлась на несчастный новогодский склад учитывать полугодовым учетом ровно то, что она – молчите, люди, – ровно позавчера закрыла как учтенное квартальным учетом. Я забежала к новогодским, чтобы мне поскорее погрузили все, что должно было быть отгружено еще в первый день предыдущего учета, увидела ее в коридоре, и меня затрясло. Если Мирей опять здесь – все, конец складу еще на неделю. Клиент меня уроет и, натурально, будет прав.
Она шла, надменно закинув голову, по скромному беленому коридору мне навстречу. Свет из окна у меня за спиной падал на бледное лицо под гладкой французской челкой и играл на пачке распечаток, прижатых к пиджаку. После того, что она наговорила мне и моим ребятам на предыдущей проверке, здороваться не приходилось и думать – поняв, что недостачи на базе отсутствуют как класс, Мирей додумалась обвинить нас в подделке документов – вроде как «слишком чисто». Ну а после того как я отъехалась по ней и ее «сомнительному профессионализму» всей тяжестью скорпионьего ехидства, понятно было, что и она со мной вряд ли поздоровается.
Мы встретились глазами за два шага до того, как столкнуться, и решение проблемы случилось само собой. Это было похоже на то, как человек решается на убийство – иногда желание освободиться от нарастающего идиотизма становится настолько сильным, что о последствиях уже не думаешь.
Я схватила Мирей за плечи, прижала к стене (шурша, посыпались мультифорки с документами) – испуганные глаза – и крепко поцеловала ее. Черт побери, – думала я, уходя в пространство ее отчаяния и недоверия, – черт побери, кто-то же однажды должен это сделать, пока нож в ее кухонном столе еще не заточен – ах, он заточен? – тем более, – если мужчина ее мечты все еще курит ганджу и пускает дым в форточку дома нелюбимой, но такой предсказуемой толстухи и не идет через большой город туда, где может встретить Мирей, – кто-то же должен упереться плечом и стать тем, кого она сможет не бояться… Почему бы не я? Если пальчик ни одного мальчика не поднимается на то, чтобы заткнуть струйку небытия, которое точится сквозь плотину по имени Мирей… Ну, значит, это будет девочкин пальчик.
Она даже пыталась вырваться. Первые пару минут. Я чувствовала вкус ее крови из рассаженной губы, мягкая сладость вишневой помады растворилась в горечи – она недавно пила кофе, настоящий вареный кофе без молока и сахара, – ее зубы столкнулись с моими и отступили, ее язык осторожно прикоснулся к моим губам.
Она поверила.

«Где ты был столько времени?» – спросили ее глаза, когда я посмотрела на нее.
«Я пробивался сквозь леса и горы, любимая, и я успел», – ответил тот, кого она видела во мне.
– Поехали домой. Забери эти бумажки, и уезжаем, – сказала я, – работа подождет до завтра.

На лицах людей, мимо которых я вела Мирей за руку, вспыхивало такое облегчение, что мне показалось: ни один из них даже не заметил помады, размазанной по нашим лицам, и известки на дорогом пиджаке Мирей. Кстати, потом оказалось, что так оно и было.
Я засунула Мирей в первое попавшееся такси – где ты живешь? – да, езжайте, только не туда, куда она сказала, а в ближайший к тому месту супермаркет, – ее трясло в кольце моих рук, не женщина, воробушек, лицо белее молока, – и вот я сую таксисту пятисотку, фиг с ней, со сдачей, заберите себе, – и вот я тащу ее за руку по непривычно полупустым переходам гипермаркета, ржаные булочки, и топленое молоко, и сыр, и пучок укропа, и карамельный пудинг, и молотый кофе, и шоколадные пирожные на утро…

Да, я буду твоим домом и твоим обетованием, черт возьми; если Господь не прислал тебе кого-либо более подходящего, пусть не ворчит, что все срастается не так, как нужно… И все, что я чувствую, это иронию берсерка в прыжке через борт вражеского драккара, и ничего, кроме свиста заносимого над головой топора. Делай, что должен.

Она действительно совершенно не умеет готовить. Она сидит, поджав ноги к подбородку, и завороженно смотрит, как я шурую вокруг плиты. Она все время зябнет – когда я не обнимаю ее. Она дуется, выгребая мои носки из-под кровати (я запихиваю их туда каждый вечер, преодолевая желание поднять и сложить в ящик со стиркой), и она гладит мою одежду, «потому что у тебя все равно так не выйдет». У нее огромные голубые глаза, робкие и полные нежности.
Да, работу ей пришлось поменять. С понижением в должности, с изрядной потерей в зарплате – но кому, скажите, нужна в бизнесе безмятежно улыбчивая женщина, склонная уступать и соглашаться?.. Но по большому счету она не потеряла по деньгам. Я покупаю еду и плачу за квартиру.

– Вот что, – говорит мне Хэм, когда я как-то забегаю в паб без Мирей, – ты позволишь мне задать от лица всей компании пару идиотских вопросов? Мне, конечно, страшно, но я человек поживший, уже не сказать, что безвременно погибну, верно?
Я невольно фыркаю.
– Ну, в крайнем случае я тебя пивом оболью.
– Идет, – быстро отвечает Хэм, – вот скажи, ты помнишь, в ту пятницу Гершеле приходил с женой?
– Да-а-а-а, – отвечаю я и невольно улыбаюсь, – какая же обалденная у него жена! Кудри, э-э-э, обводы… Глаза зеленые…
– О да. А вот теперь скажи – ты когда на нее обратила внимание?
– Как когда? Ну вот, Гершеле подходит к столу нашему и говорит, что-де вот, знакомьтесь, супруга…
– Ло, – говорит Хэм веско, – открою тебе небольшой секрет. В этот момент большинство мужиков перестали  ее видеть. Объяснять надо?
Я молча качаю головой.
– Второй идиотский вопрос, – объявляет Хэм и глядит в стакан, – а твоя подруга ты знаешь куда смотрела в это время?
Я задумываюсь. Нет. Не знаю. Где она сидела, конечно, знаю – а куда смотрела?
– Так вот, Ло, она смотрела на тебя. И когда ты увидела гершелевскую женушку, то начала бледнеть. А вот когда ты попялилась в свое удовольствие, а потом встала и ушла с Джонсоном за киями, порозовела обратно.
– И что ты хочешь этим сказать?
– И ты, и твоя девочка такие же лесбиянки, как я испанский летчик, – припечатывает Хэм; – просто то, что происходит в ее голове, понять можно – она считает тебя мужиком и во всем исходит из этого. Я бы так бледнел, когда ты с Джонсоном играешь – Джонсон плечистый и развелся недавно.
Я пожимаю плечами.
– А что происходит в твоей голове, я не понимаю. И, как я вижу, ты мне тоже не объяснишь.

Молча киваю.

Я ношу ее на руках и утешаю, когда ей снятся кошмары, я встречаю ее у метро после работы. Она начала заговаривать о ребенке. Иногда – отстраненно – я понимаю, что, стоит мне задуматься о том, что же ожидает меня, ту, кем я себя всегда считала, – и я закричу. Но все это – где-то далеко, за стеной дождя, за стеклянной призмой, а берсерк все летит в прыжке, и верный топор рассекает воздух навстречу перекошенным в ужасе вражеским лицам… И будь что будет.

Мы отдыхаем в моей компании – свою она забросила с тех пор, как одна из ее подруг попыталась меня склеить. Я, натурально, засмеялась прямо той мадаме в лицо, но Мирей перепугалась всерьез и больше в те края ни ногой. У нас же все проще – и как-то подинамичнее, то одна новая физиономия, то другая, кто понравится, те задерживаются, и наших становится больше. По пятницам в пабе сдвигают три стола вместе и не сажают туда посторонних.
Герхардта привел, кажется, Джонсон, но я уже не помню. Забавный мрачноватый парень, серьезно относящийся к проигрышам в русский бильярд, особенно когда его «делает» женщина. На Хэма и Гершеле он не напрягался, а меня несколько раз звал на «еще раз» в надежде отыграться. Мирей уехала на три недели к матери (и, как я подозреваю, пройти профилактику в родном Центре планирования семьи), и мне стало непросто удерживаться в роли. Герхардт, по счастью, был для меня неинтересен: ну что за ребячество – всерьез дуться из-за пятничного проигрыша? – а друзья уже записали меня в «правильные мужики» и не беспокоили.
А потом вернулась посвежевшая на провинциальных харчах, розовая и веселая Мирей. Герхардт в ближайшую пятницу крепко озадачился, едва не сломав об нас глаза. Похоже, кто-то из ребят ввел его в курс ситуации, чем нагрузил еще больше. Было, конечно, ощущение, что Герхардт что-то задумал. Но – честно сказать – все его задумки беспокоили меня не больше политических дрязг в телевизоре, что висит в пабе под самым потолком. Пошумят-пошумят, а потом опять футбол. Поэтому в следующую пятницу, когда Герхардт позвонил Хэму и спросил, можно ли прийти с шефом, я ничуть не подумала, зачем бы ему это понадобилось.
Герхардтовский шеф ухмылялся, глядя на меня сверху, и раскачивался на носках, повторяя мое имя.
– Значит, вот так? Спасибо, Герти, я буду  сюда захаживать, конечно, с вашего позволения, джентльмены…
Герхардт слегка нахмурился в ответ на такое обращение, но не скуксился – и вообще вел себя непривычно спокойно, неторопливо выпивал, отказался играть с Джонсоном – «ты что, не знаешь, что в бильярде я полный дятел?».
От присутствия шефа (как его зовут, конечно, всем сказали – только я умудрилась не услышать, а переспрашивать было почему-то неловко) я переставала понимать, что в пабе происходит. В накуренной шумной комнате был он, его движения, его голос, отзывавшийся у меня в груди холодным эхом, алкоголь у меня в крови – на удивление быстрый и настойчивый, – кажется, надо попросить кофе. И, кстати, Мирей должна уже почувствовать неладное и испугаться. Как это я потеряла ее из виду?
К счастью, она отошла, танцует. Герхардт? Хы, молодчина. Я-то с Мирей не танцую – нечего демонстрации разводить, а с парнем она пойдет не со всяким.
Следующую неделю Мирей была тиха и предупредительна так, что я начала беспокоиться. Что-то не того со здоровьем? Что-то задумала?.. А в пятницу вечером, после упоительного турнира, на котором я дважды сделала Джонсона, Гершеле управился против меня всего один раз, а герхардтовский шеф не выколотил из меня ничего, кроме ничьей, – прямо перед закрытием я увидела, как Мирей плачет в плечо Герхардта, а он смотрит на меня холодным взглядом победителя.
Она подбежала ко мне и запнулась на последнем шаге. Испуг, беспомощность, стыд – голубые заплаканные глаза.
– Прости меня… Прости.
Берсерк внутри меня расхохотался и со звоном сломал оружие того, кто бежал по скользкой палубе ему навстречу.
– Ласточка моя, ведь это не ерундовое увлечение? Я верю. Пусть будет так. Я справлюсь. Ты знаешь – я сильная. Лети.
Я взяла ее руку и поцеловала пальцы, затем подняла и выпустила. Не смотреть на Герхардта. Пусть он видит влагу на моих глазах, но пусть не догадывается, что это слезы облегчения. Мирей будет его трофеем – и тем бережнее он будет с ней обращаться. Я развернулась и выскочила на улицу. Валил снег, окутывая фонари пляшущими облачками. Лицо вскоре стало мокрым. Сигарета кончилась в три затяжки.
Значит, я все сделала правильно? Любимая женщина – востребованная женщина? Стрижи не взлетают с земли, их надо подбросить – лети, ласточка. Тебе тоже не нужно видеть моего облегчения.
На мои плечи легла теплая сухая ткань – и две ладони.
– Что, дело сделано? – Шепот взъерошил мне волосы на затылке. – Сосватала сестренку?.. Может, теперь и о себе вспомнишь?

Руки скользнули по моим локтям, оставив куртку согревать меня, – и исчезли.
– Да, запомни, – сказал он перед тем, как сесть в машину, – меня зовут Бран. Я хочу, чтобы ты это не забыла. Повтори.
– Бран, – шевельнула я губами.
– Вот так. Я думаю, ты меня найдешь.

Снег вился вокруг фонарей, а я стояла в куртке, рукава которой доходили мне до колен, и молчала. Берсерк опустил окровавленный топор и вытер лицо. Легко касаясь разрубленной ключицы, валькирия приподнялась на цыпочки и прижалась к его щеке.

2. Инерция

Женщина (нет, девушка. Совсем молоденькая девушка) стоит на виадуке, крепко держась за перила обеими руками. Перила с виду стеклянные.
Виадук выныривает из путаницы домов, садов и улочек, возносится над городом и возвращается в улочки, сады и дома. Ничего такого, что требовало бы обхода поверху, девушка под виадуком не видит, хотя разглядывает город уже довольно долго. Наконец она выпрямляется. Тяжелая копна волос падает с плеча на спину, девушка слегка теряет равновесие и неловким жестом перекидывает длинные волосы вперед.
Город, если смотреть не прямо вниз, а оглядеться пошире, – вовсе не город. Это мост, соединяющий мысы глубокой бухты, наполненной парусными кораблями. Огромный мост, по которому параллельно протянуты шесть – нет, семь! – улиц и несчетное число переулков бежит от внутренней балюстрады к внешней.
Над городом-мостом пылает солнце, и океан отливает нежным, почти золотистым цветом. Бухту окружают лесистые холмы, обрывающиеся в воду коричневато-серыми скалами. Вода в бухте, там, где ее затеняют скалы и мост, темно-зеленая, как малахит. Мир вокруг – медленный, едва движущийся, однако становится быстрее и подробнее с каждым вздохом и с каждой мыслью. Девушке кажется, что она словно еще толком не проснулась.
Один из кораблей, стоявших в бухте, выбирает из воды поблескивающую якорную цепь, расправляет паруса и начинает медленно двигаться. Девушка присматривается к кораблю. С высоты виадука он кажется игрушкой, но игрушкой тонкой и подробной: узкий изящный корпус, три мачты, лепестки парусов и паутина такелажа. Корабль скользит все быстрее. Девушка отводит взгляд и медленно, прихрамывая, идет вдоль перил к ближайшему спуску. Хотя, если присмотреться повнимательнее, до обоих спусков идти одинаково. Сама о том не зная, она стояла ровно посередине.
Едва глянув на лестницу, девушка цепляется обеими руками за перила и для надежности прижимается к ним боком. Полупрозрачные поблескивающие ступени, без единой площадки идущие вниз, и вниз, и вниз – в кроны деревьев и красные черепичные крыши, – кажутся кошмарно скользкими.
Однако с каждой ступенькой девушка смелеет. Подошвы словно прилипают к стекловидной поверхности; и захочешь, не поскользнешься. Девушка оглядывается. Корабль идет прямым курсом к мосту. Вскоре он исчезает под садами внутренней набережной.

Меньше чем через полчаса девушка ступает на брусчатку моста. Оглядевшись, она выбирает тот конец переулка, в котором виднелось открытое море, и направляется к набережной.
Там ветрено. Голос океана, едва слышный с виадука, становится громче. Девушка наклоняется над шершавой каменной оградой набережной и смотрит вниз.
Вокруг черной громады, уходящей прямо из-под рук в пену и мельтешение волн, вьются далеко внизу белые искорки. «Чайки», – поразмыслив, говорит себе девушка. Примерно кварталом правее вдоль кромки моста виднеется вторая уходящая в воду громада. Между ними свободно движутся темно-малахитовые волны. Корабля не видно. Девушка проходит пару сотен шагов влево, чтобы увидеть другой проход между быками моста, но корабля нет и там.
Она присаживается на ограду и ждет.
Чайки не поднимаются выше середины быков. Их крики можно услышать, только когда ненадолго стихает ветер. А ветер стихает редко. Резкие порывы растрепывают распущенные волосы девушки. Наконец она не выдерживает, кое-как разбирает их на три пряди и заплетает косу. Завязать кончик все равно нечем, девушка растерянно теребит косу в руках и наконец засовывает под воротник.
Даже когда тень от скалы на правом мысе накрывает больше половины города-моста, корабль все еще не показывается из-под моста. Девушка вздыхает и уходит по ближайшему переулку в глубь города.
Ее хромота кажется такой же непривычной, как и длинные светлые волосы. Девушка то упирается носком более короткой ноги, то заваливается набок, никак не умея поймать наиболее удобную походку.
И первое же, что ей доводится увидеть в городе, заставляет девушку остановиться вовсе. На противоположном углу перекрестка мелко семенит существо, похожее на старую худую курицу: седые волосы под круглой шапочкой, черная поблескивающая мантия с коротковатыми рукавами, худые ноги в стоптанных туфлях и высоченная стопка книг.
Девушка невольно улыбается, но из-за угла прямо на старушку выбегает женщина средних лет с собачкой на руках. Толкнув старуху – книги разлетаются по всему тротуару, – женщина, даже не обернувшись, сворачивает на широкую улицу и уходит. Хромоножка замирает, схватившись руками за косу. Тем временем улицу переходит молодой мужчина и проходит мимо старухи прямо по книгам, ступая так, как будто тротуар… ну, просто неровный. Немногие прохожие на разных сторонах перекрестка не ведут и бровью. Старушка за все это время не издает ни звука, только неловко опускается на колени, собирать книги.
Девушка перебегает перекресток наискосок, сердито вытягивая носок неудобной ноги, и становится на колени рядом со старушкой. Та поднимает на неожиданную помощницу взгляд – и вдруг девушка понимает, что перед ней вовсе не старушка. Старичок. Да даже, быть может, не совсем еще старичок – просто пожилой худой мужчина с узкими плечами и запястьями, с седой косицей и буклями и детским, беспомощным выражением лица. Действительно, похож на черную курицу.

Девушка откладывает больше половины книг в отдельную стопку и помогает старичку утвердить на руках стопку поменьше. Затем поднимает свою стопку, злорадно прижав книгами косу на груди – хоть этой докукой меньше, – и улыбается.
– Куда идти?
Старичок недоуменно моргает и робко улыбается в ответ.
– Вы хотите меня проводить? Впрочем, вы же действительно… Удивительно. Удивительно. Да, конечно! Вы очень, очень облегчите мне дорогу до дому.
И верно. Едва девушка начинает помогать старичку, как прохожие словно спохватываются, и хоть больше никто не начал помогать, но разбросанные книги по крайней мере уважительно обходят, не порываясь наступать. Дорогу нагруженным книгоношам вежливо уступают, без преувеличенного внимания, но и без грубости.
– Вы, я полагаю, не местная? – приветливо говорит тем временем старичок. – Не то я, разумеется, о вас бы знал… Полная невосприимчивость, я даже рискну предположить, что отсутствие магических способностей, судя по вашему будущему…
– А что с моим будущим? – заинтересованно спрашивает девушка, поправляя расползающиеся книжки.
– Насколько я могу видеть, – торжественно отвечает старичок, – детерминация близка к нулевой. Как бы не нулевая вообще. Феноменально, да.
– Что-что близко к нулю? – беспокоится девушка. Слово было какое-то смутно знакомое, не то чтобы близко… но слышанное.
– Определенность близка к нулю. Ничего про ваше будущее сказать нельзя.
– А про ваше, что ли, можно? Оно же – будущее! – удивляется девушка.
Книголюб вздыхает.

– Меня зовут Петеан Навиген, – тихо говорит он девушке.
Она беспомощно шевелит губами и резко выдыхает.
– Извините. Извините, Петеан Навиген… Я забыла, как меня зовут.
Старичок внимательно смотрит на девушку, на миг останавливает взгляд на ее ногах, вздыхает и тихо говорит:
– Ничего страшного, деточка. Судя по всему, вас просто еще никак не зовут. Так что незачем извиняться.

До дома Петеана (Навиген была, как оказалось, его фамилия) они идут довольно долго. Расстояние немаленькое, и нога у девушки быстро устает, приходится останавливаться.
– Боюсь, что само ваше появление является частью одной из ранних детерминаций. Да еще и виадук. Ой, как меня беспокоит виадук, – бормочет старичок, поправляя высокую стопку книг подбородком.
– А давайте вы мне все объясните с самого начала?
– Вопрос, что считать началом.
– Ну… как будущее может быть определенным?
– Как-как. Через детерминанту. Чем больше у человека магии, тем определенней его будущее. Вы знакомы с легендой о Мерлине?
– Да, – не задумываясь, отвечает девушка.
– И Мерлин знал, что Нимуэ его заточит. И Нимуэ знала. И все знали. Но Мерлин все равно доверился Нимуэ.
– Он же ее любил.
– Одно другому не помеха, – улыбается Петеан, – просто детерминанта сбудется в любом случае. Огромное количество детских книг посвящено поучительным историям о том, как некий властелин пытался погубить того, кто должен был его победить, и только становился посмешищем или жупелом.
– Царь Ирод, – едва слышно шепчет девушка.
– А? Похвальная начитанность, – старичок поднимает брови, – нечастый пример, да. Тем более что Ирод-то, как и вы, сам по себе детерминанты никакой не имел, просто пытался вмешаться в чужую…
Девушка фыркает.
– Вот спасибо! Нашли с кем меня сравнить. Премного благодарна!
Петеан недоуменно моргает.
– Вы недовольны тем, что имеете столь низкую детерминанту? Совершенно зря. Я вам скажу, что просто слабая детерминанта, конечно, ничего хорошего, но вот близкая к нулевой – очень, очень интересно!
Девушка качает головой.
– Не в этом дело. Мне просто очень несимпатичен царь Ирод.
– А, – говорит Петеан и некоторое время молчит, задумавшись, – да, хм… О чем я? Ах да. Высота детерминанты прямо пропорциональна суммарной магической емкости личности. Ну, просторечно – «магическим способностям». Исследования конца позапрошлого века убедительно показали, что детерминированность магбудущего прямо связана с магкоэффициентом подуниверсума, то есть чем менее магична реальность, тем меньше ее потребность в детерминации.
Девушка морщится.
– Не могу сказать, что я все поняла. Но мне кажется, я всегда жила там, где магии не бывает. И никакой детерминации тоже нет.
– Вы все поняли совершенно правильно, – с энтузиазмом начинает Петеан и роняет-таки две верхние книжки. Поправив стопку с помощью собеседницы, он продолжает: – А здесь коэффициент магии очень высок. Ну, э-э-э… проще, да? То есть магия мало того что бывает, она бывает очень даже существенной. И без детерминации маги просто разнесли бы реальность на клочки, натравили бы какую-нибудь неутомимую собаку на недогонимого зайца – и конец, петля логики. Детерминация обеспечивает невозможность таких событий, вот и все.
– Вон лавочка, – говорит девушка, – давайте посидим.

Дом Петеана стоит у самой внешней набережной, в облаке старых лип и яблонь, прислонясь одним боком к большому дому соседей. Липы держатся твердо, а яблони свесили усталые ветви на металлическую оградку сада и через каменную балюстраду моста. На переулок выходят два окна и дверь на первом этаже и три окна на втором.
– Как красиво, – говорит девушка, пока Петеан возится с ключами от ограды.
Петеан вздыхает.
– Бедной Реми тоже нравилось. Я оформлял дом по ее вкусу. И к лучшему, если бы я тогда построил дворец, меня бы, конечно, заставили все переделать. Потом.
– Вы вдовец, – уверенно говорит девушка.
– О да. Да, конечно. И уже давно.

Зайдя в дом, Петеан ставит книги на стол, зажигает лампу, за ней вторую, поменьше. Водружает маленькую лампу на стопку книг, поднимает, на некоторое время задумывается, ставит лампу и книги назад на стол, манит спутницу за собой, снова берет стопку книг с лампой наверху и бочком уходит в узенькую дверь. Девушка послушно несет свою половину книг следом. Они проходят маленькую уютную кухню, узенький тесный коридор с двумя рассохшимися дверями (то ли чуланы, то ли заброшенные комнаты) и входят в какое-то гулкое помещение. Свет маленькой лампы выхватывает то ряды книг, то кресло, то кусок не занятого ничем ковра. Наконец хозяин с удовлетворенным вздохом ставит книги на низенький столик, протягивает руку и щелкает выключателем.
– Ставьте сюда, я позже разберу.
Девушка неловко оборачивается, рассыпав книги, но едва замечает это. На стенах, полностью заполненных полками, полками, полками с книгами, вспыхивают ослепительным полуденным светом высокие стрельчатые окна. Узкие леса, огибающие библиотеку по периметру, соединяются этаж за этажом ажурной лестницей. На потолке красуется многофигурная фреска – кто-то приносит кому-то клятвы; развевающиеся знамена; дующие в трубы зефиры; склоненные фигуры и фигуры, благосклонно простирающие руки; и просто наблюдатели; и множество кораблей на заднем плане.
– Мне позволили оставить пару комнат в прежнем виде… – тихо говорит Петеан, – простите, я не хотел вас напугать.
– Я не напугана, – рассеянно отвечает девушка, – вы знаете, Петеан… она прекрасна. Я хотела бы здесь жить.
Старичок краснеет.
– Но… не подумайте обо мне плохо… Нет, я просто подумал… Вы понимаете, я все ужасно запустил, я детей не будил уже месяца три, это такой стыд, но я правда не могу один управиться, а мальчики бывают дома так редко, и с малышами от них все равно толку никакого, то есть, разумеется, я не имею в виду использовать вас как прислугу, упаси боже, и тем более, я подумал, вы все равно в городе никого не знаете, а у меня пропадает столько свободного места, – окончательно запутавшись, он жалобно вздыхает и продолжает совсем тихо: – К тому же я совсем не умею готовить.
Девушка невольно смеется.
– Ну… спасибо за приглашение! – Она несколько секунд молчит, справляясь со смехом, и с усилием переходит к тону благовоспитанной дамы: – Оно очень кстати. Ведь я действительно никого не знаю в городе… А вы голодны? Покажите мне… кухню, там, что у вас есть из припасов… посмотрим, насколько умею готовить я. Потому что я, честное слово, не помню.

На следующее утро, после завтрака, Петеан осторожно интересуется у девушки, как она относится к возне с маленькими детьми.
– Не помню, – беспомощно отвечает она, – но… думаю, неплохо. А где у вас дети?
– В щели, – невпопад отвечает старичок и достает из шкафа керосиновую лампу, – я как раз вчера вечером починил лифт, быть может, мы их не только покормим, но и искупаем? Реми купала мальчиков довольно часто, как я помню. А я… тут я даже и не брался.
Лифт затянут по стенам и потолку темно-зеленым бархатом, а сам размером с небольшую гостиную. В углу лифта высится пирамида из четырех огромных корзин. Петеан, войдя вслед за девушкой в лифт, оглядывается, морщится и сердито распоряжается:
– Под подвал.
Двери лифта величественно закрываются, лифт дребезжит (Петеан морщится еще раз и стыдливо косится на спутницу), после чего двери открываются вновь. Перед ними в сером каменном массиве зияет неровная расселина.
Девушка следует за старичком, прихрамывая и спотыкаясь о россыпи камней и щебня. Откуда-то с большой высоты просачивается дневной свет. В некоторых местах расселины шелестит сквозняк и отчетливо пахнет морем.
Петеан оглядывается и с сомнением смотрит на спутницу.
– Вы знаете… это не очень… приятное зрелище. Быть может, вам лучше пока сходить за корзинами?
– Зачем вам эти корзины? – удивляется девушка.
– Для детей, конечно, – спокойно отвечает старичок и разувается. Стоптанные черные туфли встают рядом с ногами в полосатых носках. – Идите, пожалуйста, – твердо говорит Петеан, расстегивая воротник мантии, – мне придется раздеться, а я вас стесняюсь.
Девушка кивает и поворачивает назад, к лифту.
Сложив все четыре корзины рядом с одеждой, аккуратно свернутой на туфлях, девушка окликает старичка:
– Я принесла, что теперь?
– Теперь подойдите сюда, поможете мне отлепить, – кряхтит из темной трещины невидимый Петеан.
Она наклоняется и приглядывается. В трещине дышит и вздрагивает что-то живое, телесное, не имеющее видимых границ. В темноте, в дальней части живого месива блеснули глаза Петеана, раздается что-то похожее на шлепок, и девушка принимает из голых старческих рук спящего ребенка, на вид месяцев шести от роду.
– Кладите в корзину, – распоряжается из трещины Петеан, – и подходите за следующим. Так быстрее получится.
Уложив в корзину одного за другим четверых одинаково сонных мальчиков, девушка замечает, что живая масса в трещине становится все более оформленной. В ней проступают ножки, спинки, пушистые головы с розовыми раковинами ушей.
– Сколько их? – спрашивает она, бережно принимая из рук Петеана сладко посапывающего малыша.
– Двадцать шесть, – отвечает он, – и давайте поскорее, минут через пятнадцать они начнут просыпаться. Я их будил последний раз два месяца назад. Они очень, очень голодные.
– А что они едят? – на всякий случай уточняет девушка.
– Ну, я их кормлю геркулесовой кашей и молоком. И морковный сок на сладкое. У меня этого много, и готовить несложно, разогрел упаковку, и можно сразу кормить.
– Хорошо, – говорит она, подумав, – а в чем мы будем их купать?
– Я думаю, можно напустить теплой воды в бассейн на крыше.
– На крыше простудим, – твердо возражает девушка, укладывая следующего ребенка в корзину, – надо в доме.
– Тогда придется по одному, в ванне. А справимся? – вдруг сомневается Петеан.
– Конечно, – уверенно отвечает девушка и улыбается про себя, – кажется, я помню, как это делается.

3. Мощность

К полудню Фенрир окончательно расклеился, и его пришлось взять на ручки. Мелькнула мысль привязать его по-цыгански; но я подумала и решила, что возможность быстро отшвырнуть ребенка с простреливаемого пространства дороже свободных рук. Тем более что его сил хватало, чтобы цепляться обеими руками за мою шею, освобождая мне правую руку для оружия.
Из-под завалившегося на обломки деревьев бетонного блока вынырнул Вали.
– Можно пройти примерно два квартала. Только там практически один проход, и все. Много завалов.
– Боишься, что обложат?
Вали неопределенно пожал плечами. Любое место, из которого имелось меньше пяти разведанных выходов, представлялось ему опасным. Что же, у парня были на то основания.
– А что там дальше?
– Пустая улица, узкая, метров пятнадцать. Автобус перевернутый посередине. А потом дома, почти целые. Я пролежал там минут двадцать – вроде тихо.
– Пойдем.
Вали прижал автомат худым локтем, коротко мазнул взглядом по личику брата и исчез между развалинами блочного дома.
Насколько мальчишка в порядке?.. Всего два дня назад их было двое, два близнеца, боевое подразделение в миниатюре. Все, чем он смог помочь Нари, – добить его. Тело нашли всего минут через пять после нашего ухода – мы слышали крики радости. Нари помог нам даже в этот раз, потому что на него отвлеклись. Мы оторвались от погони, пока с его телом что-то делали. Мне не хочется думать – что.

Два квартала по разведанной тропе, меж осколков стекла и мучительно растянутых струн железобетона. Быстро. Вали – хороший разведчик. Идя по его следам, не хрустишь и не спотыкаешься. Он оглядывается и замирает.
– Тут направо холодильник. В нем несколько банок консервов целых. Возьмем?
– А что сразу не взял?
– Смысл туда-сюда таскать?
– Бери, только проверь, не вздулись ли.
Этот город цвел и смеялся всего два месяца назад. Все это – дело моих рук.
Элементарная дезинформация.
«Встретимся в любом месте, удаленном не более чем на сто километров от Тронхейма».
Сказано очевидным союзникам по защищенному каналу. Мне ли не знать, как внимательны и чутки мои противники?
Они купились. Они сочли, что я здесь.
Купились и наши немногочисленные друзья, не знавшие, что я разменяла их на кое-какие выигрыши.
Два месяца Тронхейм убивал сам себя, освобождая мне дорогу в глубину фьорда. В сердце города. К Камню Тинга.

Сейчас основные бои перешли в другие места. Никому и в голову не придет, что в Тронхейме рискнет появиться человек с моими приметами. Впрочем, тут я тоже предприняла кое-какие меры.

Два квартала – тихо. По улочке прямо перед нами проходит патруль. За патрулем-то самое безопасное место и есть. Они никогда не оглядываются. Им страшно. Они боятся, что того, кто оглянулся, заподозрят в том, что он боится.
Я улыбаюсь. Я обожаю молодых мужчин в форме. Мои губы заново трескаются после каждой улыбки, и я привычно облизываю кровь.
– Переходим.
Два дома спустя Вали иголочкой из пневматического пистолета снимает дежурного на перекрестке.
– Поворачиваем.
Придется пройти метров триста вбок, чтобы наш курс не вычислили по трупу.
– Сколько у тебя зарядов в пневматике?
– Один.
– Потом выбрось.
Вали кивает.
Фенрир начинает тихонько хныкать.
– Сейчас, сынок, сейчас. Найдем место потише, и попьешь. А пока молчи.
Надо где-то остановиться. Десять минут вдоль бывшего переулка; тут, похоже, шпарили «Градом» – но тел нет. Тел нет нигде, и это очень, очень, очень плохо, это значит, что у меня почти не осталось времени. Но остановиться надо.

Мы садимся прямо в кучу мусора в тени у невысокой стены. Бутылка молока – предпоследняя. Фенрир пьет, неохотно заедая шоколадкой. Мы с Вали открываем консервы. Черт, горошек. Зато во второй голубцы. Хотя бы немного мяса. Мы жадно жуем консервы – последние сутки еда у нас была только для Фенрира.
– Слушай, – вдруг спрашивает Вали, – а почему ты все время кормишь его, а сама ешь, только когда находим? Если ты свалишься – нам-то точно не спастись.
– Потому что его не уговоришь потерпеть. Нам он нужен именно такой, как сейчас, – усталый и сытый. Потому что бодрый или голодный ребенок – это шумный ребенок. Придется поить снотворным. А после него дети просыпаются не всегда.
– А, – кивает Вали.
– А ты думал, я как обычная мамашка? Всё в дитя, а сама подстилкой?
Вали вдруг мрачнеет.
– Имей в виду, – жестко говорит он, – ты мне не мама.
– Даже не претендую.
– А кто ты мне теперь?
– Ну… мама твоего брата по отцу. Мачеха, видимо.
Вали передергивает.
– Зови по имени, – советую я, – не ошибешься…

Ночью по городу мечутся лучи прожекторов. Мы спим в очередной развалине, мимо нас с писком мчатся несколько теней.
Штатские. Идиоты, не поверившие эвакуаторам.
Глаза Вали сверкают в темноте, он тянется к автомату.
Я шлепаю его ладонью.
– Пусть их.
Он опускает руку и с усмешкой слушает грохот башмаков вооруженной погони.
– Ты права. Пусть сами себя поубивают.
– Парень, тебя заносит, – замечаю я, укутывая сопящего Фенрира, – нет никакой необходимости их ненавидеть.
Он задыхается от обилия возражений, скакнувших на язык одновременно.
– Но!..
– Их тоже можно понять. Они жили себе и жили, это мы с ними случились. А им, конечно, хочется, чтобы все стало как раньше… Можно пожалеть. Кроме того, ненависть – отличное средство для манипуляции тем, кто ненавидит.
– Мне – их – жалеть?
– Главное, понимать. А там как карта ляжет. Не путаются под ногами – можно и пожалеть. Тем более раз они нас не заметили, то и выдать не могут. А со своей ненавистью… твои выстрелы патруль бы услышал.
Подросток облегченно вздыхает. Этот довод ему понятен. Больше пока не нужно, больше ему не вынести. Кроме Нари, у Вали совсем недавно была еще и мама. Через нее пытались достать меня. Не достали.
На рассвете мы выясняем, что четыре квартала оцеплены. Будь они неладны, эти штатские! До парка, в котором стоит на бетонном пьедестале Камень, – от силы час ходу. Но максимум в полдень надо быть там.

К восьми утра мы с Вали ощупали периметр по всей линии. Он смотрит на меня спокойными доверяющими глазами. Я – проверенный боем командир, хоть и женщина. Он меня признал.
– Может, лучше я Фенрира понесу? – предлагает он. – Ты же лучше меня стреляешь?
– Рискованно. Я привыкла вес распределять. К тому же будет ли он у тебя спокойно сидеть?
Женщина с ребенком и подросток.
Против нас три группы взрослых мужчин, одна прямо перед нами, две по сторонам – но подтянутся при первом же шуме.
Вали проверяет автомат. Я все-таки приматываю Фенрира к себе, проложив между обмоткой и ребенком наш единственный бронежилет. Малыш спрятан в пуленепробиваемой ракушке, одни ноги свисают.
Вали бесшумно отходит налево, за угол.
Поехали.

Группа передо мной вскакивает и в полном составе мчится в сторону улицы. Расчет верен – в руинах города патрулируют одни ополченцы. Идиоты не лучше штатских. Я кручу рычаг, натягиваются наспех протянутые проволоки. В доме одна за другой вылетают рамы окон, патруль палит по верхним этажам. С висящего на соплях балкона падают, как последние дождинки, все три наши гранаты.
Вали выныривает из щели между блоками. Я мчусь за ним следом. Время десять двадцать. Бежать придется, пока будут нести ноги.
Правой, свободной рукой я поливаю из автомата бегущих наперерез мужчин. Еще три шага… Все, мы в проулке. Который, правда, неизвестно куда идет, мы снова с хвостом, но если у них нет поблизости вертолетов, то это неважно. По лицу течет кровь. Задели-таки.
Вали машет рукой и сворачивает вправо, я бросаюсь следом, смахивая кровь, натекающую с брови на правый глаз.
Мы бежим параллельно парку, лучше заранее не показывать, что именно является нашей целью. Там, прямо – музей, набитый всякой магической дребеденью. Но меня интересует не сила. На Камне Тинга женщина может потребовать безопасности для себя и своих детей, и асы клялись следить, чтобы это право не было нарушено.

Пора сворачивать. Я хлопаю Вали по плечу, он лихо тормозит, и вдруг выражение его лица становится другим.
Посреди площадки на уровне второго этажа, заваленной тем, что совсем недавно было торговым центром, стоит и смотрит на нас вооруженный мужчина. Пространство, которое надо преодолеть до бурелома, – бывшего парка, простреливается. Чтобы видеть проулок, откуда мы пришли, мужчине надо сделать всего пару шагов вверх.
Мужчина демонстративно опускает оружие дулом вниз.
Я бью ладонью по дулу автомата Вали, очередь проходит по осколкам витрин и чудом уцелевшим манекенам.
– Ты что, не видишь – он не стреляет?
– Мало ли кто не стреляет.
– Он мог. Но не выстрелил.

Мужчина мягко спрыгивает на асфальт и приближается. Быстро, но без лишней торопливости. Он внимательно смотрит на кулек, из которого торчат ножки Фенрира в синих джинсовых ботиночках.

– Это и есть ребенок, который защитит Землю от взрыва Сверхновой?
– Ты ас, – говорю я и недоуменно смотрю в его лицо. Странно, но я действительно его не знаю.
– Я Бор, отец Всеотца, – говорит он, – у меня тут вертолет, давайте по-быстрому.
– Ты помогаешь мне? – удивляюсь я.
– Очень важно отличать вещи, которых можно избежать, от вещей, которых избежать нельзя. Все изменится и все погибнет – вовсе не одно и то же. Уж кому это понимать, как не женщине, родившей ребенка от горя. Вперед!
– Твои дети считают иначе.
– Ну, недаром я не захотел править сам, – ухмыляется он, – власть очень портит зрение. Во всех смыслах. Я когда еще говорил Одину… Пойдем, Локи.

Я киваю и иду вверх – по полуразрушенной лестнице торгового центра. Вали, помедлив, следует за мной.
Рагнарёк состоится.

4. Напряжение

Светловолосая девушка рывком садится на постели и тяжело дышит.
Комната вокруг нее заставлена мебелью. Вокруг кровати притиснуты один к другому шкафы, тумбочки, трюмо, кресла – только узкий проход ведет к двери. Кровать застелена нежнейшими шелковыми простынями, одеяло из мягкого серебристого меха валяется в ногах. Мех побит молью и пахнет сундуком.
Девушка сползает с кровати и медленно, прихрамывая, идет из комнаты прочь. Сначала – лишь бы отсюда; но сквозь темный узкий коридор сочится полоска света и тянет теплым запахом.
На кухне за антикварным, застеленным свежей клеенкой столиком сидит Петеан Навиген и ест суп из кастрюли, которую держит на коленях.
Девушка некоторое время смотрит на Петеана. Тот смущается и откладывает ложку. Потом осторожно ставит кастрюлю на стол. На коленях у него обнаруживается свернутый плед – подложен, чтобы не обжечь колен горячей кастрюлей сквозь ночную рубашку.
– Э-э-э… извините, – робко говорит он, – я так соскучился по горячей еде…
Девушка механическим жестом достает из шкафа глубокую тарелку и поварешку, наливает суп и убирает кастрюлю на плиту. Все с тем же замершим выражением лица она нарезает хлеб, достает с ледника початый брусок масла и ставит перед Навигеном.
Он робко придвигает тарелку поближе и продолжает есть.
– Видите ли… Он мне приснился, – говорит Петеан Навиген, – я проснулся и заплакал. А потом понял, что на кухне действительно есть настоящий суп…
Девушка аккуратно кладет ладони на стол и утыкается в них лицом.
Петеан медленно ест суп, слушая ее рыдания.
– Это сон… Такой ужасный сон, – говорит она, немного проплакавшись, – дорого бы я дала, чтобы видеть во сне еду…
– Если я хоть что-то понимаю, – отвечает Петеан и шумно втягивает с ложки веточку цветной капусты, – то, что вы сейчас видели, сном не является.
Девушка смотрит на него с ужасом.
– А что же это?
– Похоже на то, что отставшие части вашей личности постепенно вас догоняют. Вы стали… глубже. Менее прозрачной. Кстати, что вы, собственно, видели? Возможно, я смогу что-нибудь посоветовать.
– Вы хотите сказать, что это… это было мое прошлое? – тихо спрашивает девушка.
– Я думаю, дитя мое, что это есть ваше настоящее, – спокойно говорит Петеан, – поэтому попробуйте все же рассказать мне.
Девушка некоторое время молчит, невидящими глазами уставившись в стену за ухом Петеана, потом начинает рассказывать.
– И что же в этом сне, э-э-э… собственно, было кошмаром? – вежливо спрашивает старичок, дослушав. – Людям часто снится, э-э… стрельба. Приключения.
Девушку передергивает.
– Кошмарнее всего… – она задумывается, тщательно подбирая слова, – было то, что я несла ужасный выбор… Нет. Я сама была ужасным выбором. Или погибнут многие, и изменится всё – или погибнут все… хотя ничего не изменится.
– Будущее всегда ужасно, доченька, – ласково говорит старичок, – к этому просто надо привыкнуть.
– Доченька? – Девушка недоверчиво улыбается, удивленная изменившимся тоном Петеана.
– У меня такое ощущение, – говорит Петеан и тоже улыбается, – что вы моя невестка…

Поздним утром Петеан Навиген и хромая девушка сидят на широкой веранде, посередине которой из всех стульев, что нашлись на втором этаже, выстроен большой детский манеж. Малыши ползают и возятся с игрушками на пушистом ковре, привезенном на лифте из библиотеки.
– Я вообще-то хороший маг. Сильный, но лишенный политических амбиций. Много лет это сочетание давало мне и работу, и покой. Я служил королю, а потом его сыну, когда старый помер, – как мы все служим королям последние пару сотен лет, – не из преданности, но из консерватизма. Если истинный Король еще не рожден – какая разница, кто сидит на троне?.. Предыдущая обетованная династия прервана еще в прошлую войну… При моем прапрапра– и еще два раза прадеде.
– Долгий срок, – говорит девушка, – хорошо тем, кто воюет редко.
– Мы все так же думаем. – Петеан улыбнулся и кивнул, но снова помрачнел. – Король позволил мне. Понимаете, дитя мое, если бы я экспериментировал втайне – другое дело. Но я работал открыто и спрашивал позволения… Не вдаваясь в подробности, я изобрел усилитель магического потенциала индивида. Ап! – и вы вдвое более маг, чем были до того.
Девушка смеется в кулак.
– Ну, про вдвое я загнул, – конфузится Петеан, – но весьма, весьма ненулевой эффект. И… вот. Текущие проверки были окончены. Несколько человек согласились участвовать и ушли, э-э-э… весьма довольными. Его величество пожелал пройти процедуру лично… но внезапно попросил меня непосредственно перед этим применить ее к себе самому… при дворе, публично. Во избежание, вы же знаете королей. Я согласился, благо материалов у меня было в избытке. Разумеется, как только мой потенциал вырос, у меня изменилась детерминанта. В сторону увеличения, разумеется. Я ожидал этого эффекта, в сущности, он наблюдался у каждого, кто проходил мою процедуру…
Петеан печально качает головой.
– С того самого момента я – дед короля, которому суждено основать следующую, восьмую по счету, Великую династию. И тогда же у бедняжки Реми начались преждевременные роды. Из счастливого супруга, отца двух сыновей, мага на приличной придворной должности я превратился во вдовца с двадцатью восемью детьми, из которых только двое могут о себе позаботиться, да еще и попал в серьезнейшую опалу. Так оно, ставить опыты на самом себе…
– Но почему же в опалу?
– Чтобы, во-первых, не мозолить глаза королю и всему двору – кому приятно видеть напоминание о собственном конце? Чтобы не суметь набрать сторонников. И наконец, чтобы мои сыновья как можно дольше оставались бездетными. Отменить детерминанту не в королевской власти. Но ее действие в данном случае можно отложить.
– И как давно это случилось? – зачарованно спрашивает девушка.
– Сорок шесть лет назад, – медленно отвечает маг.
Они одновременно поворачиваются к играющим в манеже детям.
Один из малышей недовольно кряхтит.
Девушка подхватывает его и уносит менять ползунки.
Петеан печально качает головой.
Солнце заливает веранду, брызгает по игрушкам, разбросанным в манеже. Дети жмурятся на свету.
Малыш в новых штанишках получает новую погремушку и охотно возвращается в манеж.
– Они действительно… как-то умнее обычных младенцев, – говорит девушка, – они так мирно играют… не мешают друг другу. Но сорок шесть лет!
– Мне приходится держать их в щели, хотя бы на то время, пока я готовлю еду, отдыхаю… А в щели они не растут.
– Теперь мы можем дежурить поочередно, – твердо говорит девушка, – хватит этого… хватит.
– Конечно, – с обидой отвечает старичок, – вы-то можете пойти в лавку и купить двести пар штанишек, и сто кофточек, и десять литров свежего молока. И если будет нужно, наймете нянек! А мне как было справляться?
Девушка поднимает брови.
– А в чем дело?
– Меня же не видит никто… это часть опалы. Чем сильнее… э-э-э… магпотенциал человека, тем менее вероятно, что он меня заметит. Ну, и что-нибудь мне продаст. Или окажет помощь.
Девушка размышляет некоторое время и спрашивает:
– Так здесь немагов, получается, и нет вовсе?
– Ну да. Мост такое место. Даже побыть здесь пару недель – обычно дает некую силу… ненадолго. А рожденные на Мосту маги все до единого. Устойчивость к временному влиянию обычно имеют люди, попавшие на Мост в центре или сверху… Поэтому, кстати, воздушный транспорт у нас не одобряется.
Девушка искоса смотрит на Петеана. В глазах ее пляшут искорки.
– А теперь признавайтесь, откуда были книги?
Петеан густо краснеет.
– Между прочим, скопировав, я отношу их обратно в университет!
Ветер из бухты осторожно касается туго заплетенной косы девушки, чистой косицы старика, гладит детей по мягким бязевым шапочкам.
Петеан встает у края веранды и смотрит в глубину бухты, где разворачивается и встает на якорь большой парусный корабль.
– Да, – говорит маг, – похоже, сроки исполняются. Смотри, доченька, – Колум вернулся.
– Кто такой Колум?
– Мой старший сын. Колум Навиген. Капитан Колум.
Девушка смотрит на корабль.
– Действительно. Как они пережили все это?.. Старшие дети?
– Один, как видишь, демонстративно не сходит с судна… И не пускает туда женщин. Другой защитился так же, как я защищаю младших… Он не взрослеет. Он то крутится при дворе, то шляется по университетам. За обоими, конечно, следят. Следили, по крайней мере, когда я видел их в последний раз.

Девушка зябко ежится.
– А когда… ваша жена была беременна – вы знали, что ждете близнецов?
– Мы ждали одного ребенка.
Девушка молча смотрит на старичка, ожидая продолжения.
– Все, что я могу предположить, – невесело говорит Петеан, – это то, что для них тоже уготована судьба. Дяди короля, которые никогда не ссорятся между собой… В Городе-на-Мосту ровно тринадцать сил, которыми руководят военные: семь флотов, три бригады пехоты, городская охрана, разведка и дворцовая гвардия. Не понимаете? Ах да. У каждого подразделения есть командир, назначаемый королем, и его заместитель, назначаемый самим командиром и равный ему по правам и ответственности. Итого двадцать шесть. Во все века военные грызутся между собой, перетягивая милости власти, как игрушки.
Девушка долго смотрит на мирно играющих малышей. Ближайший тянется за погремушкой, которую трясет его сосед. Сосед отдает погремушку и спокойно берет другую.
– Давайте-ка отведем детей в дом, – говорит она, – пора поить их молоком.

Ближе к вечеру тихий переулок перед домом Навигенов взрывается грохотом. Карета, еще карета, всадники, бесчисленное множество кричащих пеших – капитан Колум Навиген получил высочайшее позволение на посещение отца.
Он входит, огромный и шумный, его шляпа, брошенная на кухонный стол, занимает столешницу целиком. Он не ввел в дом ни единого человека из свиты.
– Привет, сестра, – небрежно кивает он девушке, стоящей в дверях библиотеки, поднимается по лестнице на второй этаж и кричит на ходу громовым голосом: – Отец! Отец, я женюсь!
Петеан выбегает на площадку и падает в объятия сына – как чижик в когти ястреба.
– Колум, Колум…
Капитан Навиген быстро говорит:
– Она какая-то племянница короля, миленькая, но совершеннейшая шельма… Я подмигнул ей пару раз, все остальное ее работа… Вокруг меня во дворце целая собачья свадьба, даже с тебя позволили снять завесу на пару часов. Отец, вы что, с ума сошли, девочка открыто живет в твоем доме и ухаживает за малышами… Я со своей принцессой оттяну внимание на себя, но это дня два-три, не больше. Где он?
– Я не знаю… – чуть не плачет Петеан.

– Сестренка, – кричит капитан Колум девушке, – распорядись, чтобы моей команде подхалимы дали выпить и закусить! Отличить просто – подхалимы те, которые в каретах. Жратва у них с собой.
Девушка спускается по лестнице, хмурясь и улыбаясь одновременно. Она больше не хромает – Петеан научил ее обращаться со станком, и она сама выточила себе толстую деревянную подошву – и приклеила ее к башмаку.
– Ничего, – бормочет она, – детей обиходить, ботинок починить, команду накормить. Проблемы решать по мере поступления. Я вам не кукла с ресницами…
К каретам она пробивается с решительностью, которая еще два дня назад поразила бы ее саму. Придворные недовольны тем, что приготовленные для семейного ужина яства раздаются толпе, но мало что могут противопоставить словам «Капитан распорядился, и не вам менять его распоряжения». Смуглый красавчик в расшитом кружевами камзоле, попытавшийся приобнять девушку, отскакивает и невольно морщится. Она ухмыляется, вспомнив, что у тяжелой обуви есть свои достоинства.
Мостовая возле дома и небольшой кусок набережной превращаются в пиршественный зал.
С каретных крыш под присмотром девушки снимают призывно булькающие бочонки и корзины с бутылками.
Через несколько минут, заполненных суетой и шумом, она стоит на ограждении высокой цветущей клумбы и внимательно оглядывает мужчин, группками сидящих – кто на ограждении набережной, кто прямо на мостовой, кто на корточках, кто на подстеленных камзолах – вокруг корзин с едой и выпивкой. Похоже, порядок.
Чьи-то руки ласково берут ее за талию и ставят на мостовую. Девушка сердито оборачивается и невольно хохочет.
Рядом с ней – парнишка лет пятнадцати; вытянувшийся во взрослый рост, но пока узкоплечий и хрупкий. На подбородке у него клочками пробивается что-то, что язык не поворачивается назвать бородой, на голове – не менее клочковатая прическа.
– Ты так рада меня видеть? – ломким юношеским баском спрашивает юноша.
– Ой, не могу… какой… димабилан, – смеется девушка.
– Кто? – Он немного сбит с толку.
По лицу девушки проплывает тень.
– Не знаю. Но смешно.
– Я рад, что тебе со мной весело. Слушай, милочка, выходи за меня замуж?
– У меня вчера родилась двоюродная сестра, – весело говорит девушка, – наверняка ты ей понравишься, если немножко повзрослеешь!
– Да нет, – говорит он, и лицо его вдруг перестает быть смешным. Наверное, из-за выражения глаз – словно изголодавшихся. – Я не шучу.
Несколько секунд они молча смотрят друг на друга.
– Извини, мальчик, – говорит девушка, – но я обещала другому.
– Кому?
– Я… не помню, – говорит она, – но это не важно. Важно, что я – его. Ты очень славный, прости.
– Ты от меня никуда не денешься, – с лисьей ухмылкой говорит юноша.
Девушка улыбается спокойной взрослой улыбкой и по-товарищески хлопает его по плечу.
– Все правильно делаешь, приятель. На кого другого – глядишь, и подействует.
Юноша смотрит на дом Петеана, машет рукой выходящему из дверей Колуму Навигену, ухмыляется снова и исчезает в толпе.

5. Работа

– Держи меня за руку, пожалуйста.
Качаю головой. Какое держи, когда пролежни обмыть надо.
Его голос едва слышен. Но мне ли привыкать.
– Не сейчас. Когда я буду умирать. Мне очень надо.
Я осторожно поворачиваю его на бок. Простыни в пятнах. Черная гангренозная жижа.
– Только не уходи, пока точно не умру. Я боюсь один. Я видеть тогда не стану, ты держи и говори. Я слышать тогда не стану, ты держи.
Он умный, ученый человек, Ринат Амиров. Куда образованней меня. Но сейчас он говорит не чище, чем испуганный лимитчик. Русский язык сползает с него, как мясо с костей. Тридцать лет назад он женился на москвичке. Двенадцать лет назад жена ушла. Он не женился снова.
Его некому забрать.

Я унесу грязное и приду назад. Успокаивающе глажу Рината по ногам, укрытым простынкой.
– Только вернись скорей, Алексеевна!

Всяк в коридоре шарахается в сторону. Простыни из-под Рината пахнут смертью.
Сестра-хозяйка отпирает передо мной дверь хозблока.
– Засовывай сразу в машинку, я запущу.
Она смотрит от двери.
– Алексеевна, сегодня ж не твоя смена?
Я молчу.
Она качает головой.
Я мою руки над облупленной ванной.
Кому объяснишь, что тот, над кем я полгода просидела – сначала в двести тридцатой, потом в одиночной палате – да, в той, где сейчас ждет Ринат, – что человек, памятник которому занесен снегом на Клещихе – до второй развилки прямо, потом направо почти до опушки, – так вот, он обещал вернуться. Он вернется здесь же, где умер.
Я узнаю его.
Когда я задумываюсь, то понимаю: я старуха, ополоумевшая от горя. Да только почему бы нет? Лучше верить в чудеса, чем кататься старыми костями по полу и выть или смотреть часами в окно, как там происходит чужая жизнь. Мое сумасшествие дает мне силы и к тому же полезно людям. В любом случае много думать об этом мне не стоит. Не дай бог, оно пройдет.
Пловцов, заведующий отделением, когда я вернулась в больницу, не стал смотреть на меня с вопросом, не стал задумчиво шептаться с другими за моей спиной. Он велел, чтобы меня оформили санитаркой по уходу. Пусть их шепчутся. Бабам не пошептаться – как мужикам не похвастаться. Пусть их.

Ринат спит.
Умаялся. Все ж таки полстакана водички сладкой выпил. Помылся. С полчаса еще поспит.

– Ох, мамань, как же ты вовремя, – вздыхает Кирилл, когда я заглядываю в тридцатую, – я уж запарился звать. И как нарочно, парней никого.
Ну да. Ходячие вечно в курилке. Сестру позвать – а она им что скажет: сами подложите.
А они ж и сами не здоровые. Тяжело им, большой Кирилл. А мне разве тяжело? Своя-то ноша не тянет. А как не своя, когда мамой называет?
Буфетчица Ниночка высовывается из раздаточного окошка.
– Алексеевна, поди позавтракай! Обед скоро, а я тебе все берегу, не мою тарелку.
Надо и то, поесть, пока Ринат уснул. Я снова мою руки. На умывальнике стоит полупустой тюбик крема для рук. Пусть стоит, девчонкам больше останется. Моим ли рукам мыла бояться?

Вот и ем я геркулесовую кашу и бутерброд с сыром, а Ниночка мне все вздыхает да пересказывает, как у ней вечером Валерка опять бухой с базы вернулся и как меньшой снова болеет, в сад не ходит, и хорошо, с одной-то стороны, что Валерке сегодня не в смену, да вот какая из похмельного нянька…
Знать бы ей, дурышке, какая она счастливая. Какой ни на есть Валерка, а свой, тоже бьется как может; и девочка ее в третий класс пошла. Ведь как вспомню свою квартиру, двухкомнатную, гулкую и страшную – деток если Бог не дал, да милого отнял, на кого жаловаться? Вот я и молчу, да на Ниночку смотрю, и она вдруг осекается.
– Да, правда, все ж Ленуся со школы вернется, приглядит за обоими…

В коридоре останавливаюсь и медленно оглядываюсь.
Он здесь.
В этом здании.
На этом этаже.
Из одиночки выходит дежурная сестра с пустым шприцем.
– Амиров-то все тебя зовет, Алексеевна, – говорит она, проходя к процедурному.
Я иду сквозь твердый холодный воздух. Огромный свет льется в высокое окно в конце коридора.
Где Он?
В операционной, за поворотом. Я знаю это так же точно, как знала долгие годы ночью – что это он, а не кто-то другой дышит рядом со мной.
Я захожу в одиночку.
Ринат смотрит на меня удивительно ясными глазами, словно Марина и не вкатила ему полную ампулу из шкафчика, содержимое которого пересчитывают трижды в сутки.
– Алексеевна, скорей принеси какую-нибудь книжку, – тихо, но твердо говорит он.
Он тяжело вздыхает, видя мое изумление.
– Ты сама не говори. Ты мне книжку почитай. А я тебя за руку буду держать.
Я чувствую, что можно было бы и быстрее соображать – но Он же здесь, рядом, и что он делает в операционной? Плановые на сегодня давно окончены, стало быть, его оперируют спешно? Так. Ринату нужен голос. Ринату нужна книжка. Книжка точно есть у Кирилла.
Пока я торопливо иду к двести тридцатой, присутствие того, чью могилу я не навещала с конца ноября, слышно как звон в ушах; как тонкий звук, издаваемый стареньким телевизором на три этажа окрест. Он здесь. Он вернулся.
Кирилл охотно кивает, когда я показываю пальцем на книжки. Немного удивляется, но протягивает верхнюю, заботливо обернутую в пеструю рекламную газетку. Ходячие ребята смотрят на меня удивленно. Ничего.

Тяжелый, тревожный взгляд Рината прикован к двери. Он боится, что я не успею. Ничего, я уже здесь.
Книжку обопрем на тумбочку – глаза мои на старости лет уже стали дальнозорки, – листать буду левой рукой. Правой я беру холодную ладонь Рината. Он облегченно вздыхает и закрывает глаза.
– Читай, апа… Все равно про что, только читай…
«Обратно в землянку Синцов вернулся только через час», – читаю я. Как странно снова слышать свой голос. Он глуховатый, словно запылившийся.
«Потом понемногу стала подтягиваться в метели рота Чугунова. Люди сильно замерзли, и надо было вместе с Чугуновым поскорей разместить их, чтобы отогрелись. Левашов, который пришел вместе с Чугуновым, доложил самое необходимое на ходу, в окопе, и пригласил пройти в землянку…»
Все это одновременно.
Голос старой женщины в маленькой тихой комнате.
Медленное исчезновение внешних ощущений, покой, опускающийся на исхудалого пятидесятилетнего башкира.
Тревога, то вспыхивающая, то притухающая – в мыслях того, кто вернулся, потому что обещал.
Для меня это все имеет одинаковую силу.

Ринат теперь не увидит меня, даже если захочет. Но он не хочет. Голос, доносящийся из огромной дали, качает его на старой отцовской лодке, что плывет по Белой, а мама держит его за руку. Нет, не мама. Светочка. Нет, не Светочка. Она же в Москве. Витя. Он приехал. Или все-таки мама?.. Хорошо, что она здесь. Она проследит, чтобы все было в порядке. Можно не беспокоиться. Можно поспать.

«Синцов не ответил: услышал близкую очередь из немецкого пулемета и вскочил. Но продолжения не было. Просто кто-то из своих пробовал немецкий пулемет.
– У вас личное оружие есть? – спросил он у Гурского.
– Есть какая-то пукалка дамского образца, выбрал по принципу наименьшего веса. А что?
– Еще не исключена возможность, что немцы контратакуют…»

Что он делает в операционной?.. Почему не по плану? Внеплановая операция ничего хорошего не означает, это либо запущенный вконец случай, либо резкое ухудшение; а ни с тем ни с другим долгого не обещают.

– Ох, – сказала Марина и вынула руку Рината из моей, привычно прощупывая пульс, – а я удивляюсь – кто это говорит в одиночке?
Она несколько секунд молчит.
– Возвращай книжку, Алексеевна.
Да… Действительно.
С книгой, крепко сжатой в левой руке, я выхожу в коридор и иду к широкой двери операционной. Слышны голоса – бодрые, скорее даже довольные. Саня с Максимом выкатывают каталку.
Я провожаю взглядом белое лицо с трубкой, выходящей из носа.
Не он.
Неужели оперировали двоих?

Я провожаю каталку взглядом и вдруг понимаю, что на меня смотрят.
Он стоит передо мной, медленно снимая зеленый колпак и марлевую маску. Хирургический халат самого большого размера ему мал и тянет под мышками. Он сед, как и я. У него короткая округлая борода. На носу у него блестят золотые очки.
– Богдан Петрович! – кричит Марина от поста. – В какую палату записывать?
– В двести восьмую, – говорит он, не отрывая от меня взгляда.
– Богдан Петрович? – Я медленно шевелю губами, как будто говорю вовсе и не я, а кто-то во мне – за мной, – кто вовсе и не вдовая пенсионерка Горелова, кто-то… Другой. – Богдан, значит?
– Нашла, – говорит он.
– Нашла и вспомнила.
– Значит, пойдем?
– А что будет… здесь?
Он странно дергает ртом – не то жует губами, не то пытается ухмыльнуться.
– А то будет, что именно сегодня врач Пловцов понял, как проводить именно эту, дотоле не удававшуюся операцию… А еще прямо сейчас в Домодедово садится самолет из Певека, а в нем сидит Виктор Амиров. Старший сын. Вчера он получил письмо от отцовой соседки.
– И что?
– А то, что он будет здесь через три часа. Маринка ему все расскажет. После похорон он заберет Алексеевну на Север, и его дети будут звать ее бабушкой… Еще четыре года.
– А потом?
– Потом она поскользнется, сломает бедро и быстро умрет от пневмонии. Дома. Среди семьи.

Я киваю, соглашаясь.
– Иначе ты бы осталась. – Он не спрашивает.
Я молча смотрю на него.
– Я люблю тебя, – говорит пожилой толстый хирург маленькой сгорбленной санитарке.
– Я тоже люблю тебя, Бран, – отвечает она.

Сестра, стоящая в дверях операционной, судорожно вдыхает и берется обеими руками за грудной карман халата.

6. Энергия

Два пятнистых тюленя вспарывают пронизанную светом воду. То один, то другой вырывается вперед, то уходя в глубину, то с плеском и брызгами вылетая сквозь зеркальную границу в воздух. Совсем рядом с ними вода ревет и темнеет, бьется о громады быков Моста. Но тюлени не приближаются к Мосту, двигаясь вдоль него к известной только им цели. Большой тюлень толкает самку носом, затем одним гибким движением отплывает подальше. Сперва она для виду бросается за ним, но вдруг переворачивается и кидается наутек.

Под водой хорошо видно, как навстречу им из глубины поднимается каменный гребень, риф, протяженный от одного из быков Моста в глубину бухты. Только в одном месте верх каменного гребня прорезает зеркало поверхности, сминает его вокруг себя в мелкую рябь.
Большой тюлень, заранее разогнавшись, рассчитанным движением высоко выпрыгивает из воды и плюхается животом на маленький гранитный островок с плоской вершиной. Самка высовывает голову из воды и оглядывается. Островок поднимается из воды отвесно, залезть на него не залезешь. Она коротко гневно кричит.
Большой тюлень перекатывается с живота на бок и кричит в ответ.
Тюлениха прямо в воде превращается в женщину, которая легко подтягивается на руках и забирается на камень.
Ее муж лежит на плоском, вылизанном водой камне на спине, широко раскинув руки.
– Действительно, уединенное местечко, – смеется женщина, ложась рядом с ним.
Полнеба над ними закрывает темная изнанка Моста. Между черными глыбами быков вдали просвечивает густо-синее небо.
– Смотри, с той стороны словно вечер, – говорит женщина.
– Там вечер и есть, – отвечает мужчина, на мгновение приподняв голову, – мы же как раз за центральным курсом.
Она подпирает руку локтем и всем видом выражает готовность слушать.
– Ой, – смеется он, – ты же и этого не знаешь… Центральные ворота Моста ведут не в наш океан. А в океан-напротив.
– А назад?
– Заходишь в бухту-напротив через крайние ворота, разворачиваешься, проходишь через центральные ворота в океан-здесь, разворачиваешься, проходишь через крайние ворота и попадаешь снова сюда.
Женщина задумывается на несколько секунд.
– А если входить в бухту сквозь центральные ворота?
– Попадешь невесть куда. Об этом к Колуму. Он у нас столько америк открыл, да еще и карты привез и лоции проходов написал… Но в основном через Мост торгуют две стороны. Та – и эта.
Она восхищенно качает головой.
– А он старый, Мост?
Он пожимает плечами.
– Кто знает? Только за последние полторы тысячи лет город дважды сжигали дотла. Причем в предпоследний раз, насколько я понимаю, посредством ядерного оружия. До того, по некоторым источникам, Мост был прозрачным. Как хрусталь.
– Он и сейчас красивый, – задумчиво говорит женщина и, следуя неведомой мужчинам логике, тут же спрашивает: – А почему ты построил мне такой дурацкий облик? Мало хромой ноги, но эти косы…
– Поверь, любимая, – лениво отвечает мужчина, – это совершенно не важно.
– Женское любопытство и следует утолять только по совершенно неважным вопросам.
– Действительно. Ну… видишь ли, я видел тебя брюнеткой с бильярдным кием, рыжей с автоматом и седой в белом халате. Хотелось посмотреть, какова ты будешь блондинкой.
Она смеется, и в смехе ее чувствуется полное доверие.
– Действительно. А с хромотой я почти справилась.
– Человек, воплощаемый не сразу, всегда обретает неисправимый физический недостаток. Такие вещи лучше продумать заранее, чтобы, ну например, ты не получилась одноглазой. А остальное… Ну какая мне разница, как ты выглядишь, если в любой момент это можно переиграть? Лишь бы тебе самой было комфортно.

Она долго лежит молча и смотрит, как чайки ловят рыбу, оглушенную ударами волн о быки Моста.
– Что же ты пытался выяснить, делая со мной… то, что ты делал?
– Ничего я не делал, – лениво говорит он – она слышит, как рокочет его голос в груди, прежде чем выйти изо рта словами, – ты сама шла к тому, что нас здесь ждет; оно тебе и показывалось.
Она вдруг чувствует, как ему стало холодно.
– Отец Королей – это именно я. И я не доживу до коронации.
Он прижимает женщину к себе.
– Пока ты не пришла, я был бессмертен. Нельзя умереть, не исполнив судьбы. Знаешь, сколько раз я прыгал в воду с Моста?..
– А теперь? – тихо спрашивает она.
– Зачав с тобой ребенка, я исполню судьбу. И стану смертен, как всякий. Даже более. Насколько я не доживу до коронации? Минуту? Или умру, даже не дождавшись рождения ребенка?.. Короче, я искал женщину, которая сможет стать матерью Королей.
– Долго искал? – с трудом улыбается женщина.
– Сорок шесть лет.
Он садится, скрестив ноги по-турецки, и смотрит на жену. Мальчишеская ухмылка высвечивается на его лице, как он ни пытается остаться серьезным.
– А ты думала, история – это как ты меня искала? Ты начала искать меня, когда я окончил искать тебя. И, найдя меня, ты попала вместе со мной в начало совсем другой истории. Это просто жизнь. Тут ничего не начинается с нуля и не заканчивается окончательно.
Впереди у нас огромное приключение, из которого нам обоим не выйти живыми, – он тихо смеется, – но сейчас мы вне историй. Маленький перерыв. Немного времени друг для друга.

И пусть будущее подождет.

II
Карты Моста

В тот день, когда вдове Брана Навигена отрубили руки, я вообще не собирался выходить из дома. Тем более идти к Печальной площади, в ту толпу, которая вечно собирается у эшафота. Если бы не мой троюродный брат…
Пожалуй, лучше о нем сначала расскажу.
Нам было лет по пять или шесть, когда Ванг начал со мной водиться. Кому-то, кто напомнил ему, что со мной играть как-то не к лицу юному герцогу, брат ровно ответил, что сам выбирает себе друзей и я его устраиваю. Он учил меня лазать по чердакам, перебираясь с дома на дом; я пересказывал ему сюжеты старинных саг (чем, насколько я помню, здорово выручал его на уроках истории). Он прятался в моей комнате под кроватью, когда разъяренная бонна наших общих кузин носилась по всему замку. Он плакал на моем плече, когда ему впервые отказала женщина. Надо сказать, впоследствии Ванг относился к таким вещам хладнокровнее; да и случались они нечасто. Мой брат хорош собой.
Я оторвался от работы с сожалением (напомните мне позже, я обязательно должен о ней рассказать) и пошел открывать брату дверь. Ни секунды не сомневаясь, кто именно стучит. Ванг, собственно, не столько стучал в дверь, сколько тряс всю переднюю стену дома, используя для этого и кулаки, и сапоги, и витиеватые моряцкие загибы.
– Во-первых, поздравь меня с капитанством, – выпалил он, ввалившись в дверь, – во-вторых, спрячь-ка меня, и жрать хочу. В-третьих, нужна твоя помощь.
Он швырнул на стол в моей узенькой прихожей треуголку, облепленную до невидимости модными перьями, кружевами и завитушками, обнял меня за плечо и потащил к кухне. Я с тоской подумал о том, что в чернильнице еще осталось не меньше двух столовых ложек водостойкой туши, – и мысленно списал их. К моменту, когда Ванг меня выпустит из когтей своей очередной авантюры, содержимое чернильницы успеет окаменеть. Ну… не судьба. Разведу новое.
– Что стряслось? – спросил я Ванга.
– Это все Гайверы, – ответил он, – ты понимаешь, сейчас на стапелях стоит только один трехмачтовик. Остальное – мелочь для прибрежного курсирования. А экзамены проходило пятеро – пятеро, и только один не выдержал, да и то его нельзя винить, человек заболел. И у меня, само собой, испытания удались лучше всех, я шел первым.
– Ну, это же хорошо? – осторожно уточнил я.
– Старый Гайвер пошел к его величеству и выпросил, чтобы его младший принимал капитанскую присягу первым. Я узнал случайно. Присяга завтра.
– И его величество позволил?
– Не позволил, а, понимаешь ли, распорядился!
Я бы на месте Ванга тоже ушел в нырок. Капитан, принявший присягу, сам выбирает, какой из новых кораблей он поведет в свое первое плавание. Но как так? Всего одно серьезное судно? Обычно наоборот, капитаны полной выслуги – штучный народ, работа тяжелая и опасная, предварительно учиться надо многие годы – Ванг ходил гардемарином чуть ли не с тринадцати лет, и, и… Не понимаю. Почему не строят новые корабли?
– Так что ты сделал?
– Я пошел туда, где он обмывал экзамен, обхамил его, принял вызов и проткнул ему левое запястье.
– Ах ты ж, – невольно покачал я головой. Пробитая левая рука не относится к «увечьям, лишающим дворянина возможности служить Короне». И сквозная рана заживет со временем без далеко идущих последствий. Но выстоять присягу с астролябией в левой руке и палашом в правой Гайвороненок, конечно, не выстоит. – То есть тебе надо просто исчезнуть и вынырнуть только на завтрашнюю церемонию?
– И, собственно, добраться до церемонии.
Ванг прошел на кухню и быстренько отыскал там горшок с еще теплой кашей и ложку, но садиться и тем более доставать тарелку не стал – завернул горшок в полу, крышку оставил на столе и вот так, с кашей наперевес и полным ртом, двинулся в мой кабинет.
Все, что я успел предпринять, – это заслонить собой стол. Не то чтобы там лежало что-то секретное, но с Ванга станется плюхнуть горшок прямо на полтысячелетнюю карту.
Но брат не заинтересовался стулом, а прошелся вдоль шкафов, внимательно читая надписи на ящиках.
– Та-а-ак… Нет. Я сам не найду, а главное, ничего не пойму в этих древних закорючках. Где у тебя карты переходов внутри Моста?
– Да нет же таких, – изумленно ответил я.
– Ну, ты мне же сам сто раз рассказывал, – нетерпеливо сказал Ванг, – что внутри Моста множество переходов, и что они даже где-то обозначены, и, главное, ради чего я, собственно, к тебе и прибежал, – что совершенно точно есть переходы от твоего подвала и совершенно точно есть переход, который заканчивается под Адмиралтейством?
– Ы-ы! – взвыл я. – Они, конечно, на карты-то наносились! Но отдельно карты переходов нет! Просто на старых картах есть обозначения входов и… и… ну как это назвать, мест прибытия. И, кстати, половина из них уже там помечены как недействующие.
– А мне та половина и не нужна. Черт, мне надо всего два работающих перехода. Первый – отсюда куда-нибудь. Ты же не думаешь, что Гайверы выпустят меня из твоего дома? Ха-ха. Да не озирайся, к тебе-то в дом они, конечно, не вломятся, да им и незачем. И второй – откуда-нибудь до Адмиралтейства, ну я уж считаю, что Гайвер достаточно умен, чтобы отслеживать прилегающие к нему улицы на случай, если я как-то слиняю из твоего дома. Ну и, в идеале, желателен еще переход от первого где-нибудь до второго где-нибудь. Но без него я обойдусь, Мост большой, весь его шпиками не набьешь.
Ванг вообще-то очень неглуп. Переходов, если судить по отметкам на картах Моста достаточно преклонного возраста, были сотни. А нам-то и нужно два или три. Осталось два вопроса – где у меня лежат достаточно старые карты городских районов Моста; и второй, более сложный – почему примерно триста лет назад переходы перестали картировать. Действовать-то они так и действуют, в основном. Я сам был в трех. Два привели меня туда, куда и обещала карта, третий оказался завален щебнем.
Хочу как-то объясниться, ведь вы же не знаете еще ни меня, ни моих, скажем так, обстоятельств. Я не люблю приключения. Мне по уши хватает таинственности в моей собственной жизни. Я люблю карты и чертить. И я люблю порядок. Мне удалось собрать более или менее полный список действующих типов карт Моста и некоторых его окрестностей… что, вообще-то, насколько я знаю, до меня никто не пытался. Особенно учитывая то, что только вариантов Северного берега, с которыми на сегодняшний день идет активный обмен товарами и путешественниками, четыре. А неактивных – то ли ошибочных, то ли исчезнувших, то ли к которым закрылись пути – ну, у меня есть четырнадцать. Только Северный берег. Не лоции морей за Мостом. Не Южный берег. Только Северный.
И еще карты самого Моста, которые тоже, мягко говоря, не совпадают в зависимости от того, идете вы с Севера на Юг или наоборот. И многие карты уже в удручающем состоянии. Вот я и копирую их, по возможности. Так что бегать по старинным переходам – это, извините, не ко мне. Куда мне по ним идти, в конце концов?
Что же было дальше? Дайте вспомнить, день был хлопотным, непросто восстановить все по порядку. Итак, первым делом я убрал работу, достал и расстелил три карты середины Моста примерно того времени, когда переходы еще отмечались, но уже многие не работали. В целом между картами была очень небольшая разница во времени, другой вопрос, что одна из них предназначалась для служб уличной охраны, вторую, судя по всему, заказывал бонефикус. Немагические объекты приходилось скорее угадывать – хорошо еще, что на Мосту полно ну очень больших и узнаваемых магических объектов.
Назначение третьей карты было на ней написано большими каллиграфическими буквами, только вот для какого использования она предназначалась – уже и не узнать.
Что значит «Пути, подлежащие закреплению, по рекомендации Союза Навигаторов Моста»? Были ли они – что бы это ни значило – закреплены? Что означают синие печати в нижней части карты? Что означает смазанная, судя по всему, тоже печатная, колонка цифр поперек заголовка?
– Я вскипятил чайник, – сказал у меня над ухом брат, – у тебя есть кофе, чай, какао или что ты обычно кладешь в горячую воду?
– Кофемолка на верхней полке, – ответил я, – пакет с зернами там же. Только не кипяти, умоляю.
– Я умею, – фыркнул Ванг, – я же все четыре года в юнгах варил Навигатору кофе.
– Ну, тогда же он еще не был Навигатор, – рассеянно уточнил я, – хотя и собственная фамилия была какая-то похожая?
– Навиген он был сначала, – из кухни отозвался Ванг.
«Алиана Навиген, Орт Навиген», – значилось на третьей карте прямо под названием – там, где обычно подписываются создатели карт. Что же, у Вангова опального адмирала, видимо, достаточно старая семейная история.
Подвал моего дома – очень старый. Как и все подвалы здесь, он старше дома. Гораздо старше. Напрямую из него можно спуститься к общей площадке у основания быка и маленькому причалу – Ванг сказал, что там-то его точно должны поджидать и соваться туда не стоит. И еще можно было подняться на этаж между собственно подвалом и первым этажом моего дома, и вот оттуда шли два сухих узких прохода: один – который я не смог пройти, заваленный где-то шагах в двухстах от начала; и второй, который за сорок шагов выводил к башне Библиотекаря, расположенной, если идти по улице, в доброй полумиле.
Я, кажется, уже говорил, что Мост – очень непростое место.

Когда я показал Вангу, как маркировались точки переходов и как понять, где у перехода точка выхода, я с чистой совестью оставил его с картой улиц, а сам углубился во вторую. От Адмиралтейства с разных этажей, если считать с подвалами, отходило не меньше пяти путей, наверняка и подходило не меньше.
Ванг нашел на своей карте два прохода к Адмиралтейству, оба начинались довольно далеко от Библиотекарского прохода, затем Ванг снова заварил кофе, затем нашел проход от Библиотекарского прохода туда, где можно было нырнуть к Адмиралтейству, потом два часа слонялся вокруг меня и стонал, что мы теряем время.
– Слушай, ты, без одного росчерка капитан, – наконец разозлился я, – ты вообще помнишь, что мы работаем сейчас не с лоцией? Эти карты никто даже не проглядывал столетиями, почему ты вообще думаешь, что им можно верить? Я вот могу твердо надеяться только добраться до Библиотекарской, а дальше – чем больше у нас рассчитанных путей, тем больше вероятность тебе быть завтра в полдень на церемонии! Или тебе не так уж и нужен этот корабль, черт возьми?
В конце концов я отправил брата поискать в кладовке, из чего можно было бы соорудить ужин, а сам углубился в карты. Чего я хотел? Найти кратчайший маршрут Библиотекарская – Адмиралтейство и построить альтернативные маршруты от каждой точки. Получалось что-то похожее на дерево или речную дельту, немного сужавшуюся кверху – к Адмиралтейству подходили всего четыре условно рабочих хода.
Ванг на кухне уронил полку с горшками или что-то такое же звучное, шипел и ругался. Я на всякий случай подробно описал маршруты движения по поверхности от конца каждого перехода до начала следующего (иногда они были совсем рядом, но только иногда). Сухая карта шуршала под рукой, я вспомнил, что собирался ее скопировать еще полгода назад и отвлекся на едва различимую копию Южных пристаней, которая едва дожила до конца копирования – я даже перепроверить уже не смог, осыпалось все, что не растрескалось.
Наконец я завершил дело и отставил в сторону опустевшую тушечницу. С листом в руках я дошел до кухни. Полка с горшками висела на месте, светясь свежими деревянными подставками, чисто перемытые горшки выстроились на ней по размеру. Ванг разделся по пояс и гарцевал вокруг плиты с длинной ложкой.
– Я тут у тебя кой-чего повыкидывал, – буркнул он не поворачиваясь, – в пшене жучок, жир… не знаю, что за жир, но он протух; а что было изначально в полосатом горшке, я даже не понял.
– Спасибо, – искренне ответил я. С той поры, как двор перестал присылать мне прислугу, я научился многому, но вот разобрать кухню руки так и не дошли. Всегда можно дойти до харчевни со своим горшком, набрать полный свежей еды и беспокоиться только о том, чтобы донести до дома целым. Меня вечно кто-нибудь да толкнет.
С плиты тянуло теплым сладковатым духом.
– Сейчас, – проворчал брат, – погоди, теперь надо все время помешивать.
Я пришпилил маршрутный лист к подставке для чтения во время еды и вернулся в кабинет. Надо убрать карты, снова разложить работу… Хотя, пожалуй, надо еще позаботиться, где будет спать Ванг. И на чем.

Ванг, морская косточка, подскочил еще до рассвета, гремел тазами в помывочной, раскочегарил плиту и насвистывал, ходя туда-сюда мимо спальни. Я не выдержал и встал, почти на ощупь нашел мантию и туфли и поплелся на кухню.
– Кофе налей.
– Выйдем пораньше, – распорядился брат, сидя полуголым в коридоре с жестянкой ваксы и суконкой, – если быстро доберемся до Адмиралтейства, лучше посидим в ухоронке.
– Согласен, – вяло отозвался я.
Только тем фактом, что брат поднял меня ни свет ни заря и вытащил из дома, не дав даже толком проснуться, можно объяснить то, что я вообще поперся вместе с ним. С вечера я был уверен, что отдам ему маршрутный лист и вернусь к карте.
Увы. К карте я вернулся не скоро.

* * *

До Библиотечной мы добрались вообще без приключений. Поверху там надо было перейти улицу, нырнуть в переулок, ведущий к внешнему парапету, пробраться на задворки присутствия Двухсеверной торговой компании и спуститься в подвал. На мой невнимательный взгляд, вокруг было практически безлюдно, но Ванг беспокойно озирался и прищелкивал языком.
– Куда они все прутся?
– Кто они? – ответил я, ощупывая замок. Может, и правильно, что я пошел с братом, эта система запоров была забыта уже лет двести назад, а я-то освоил их, еще когда искал в университетских хранилищах первые рисунки Моста. А Вангу бы пришлось ломать дверь, наверное. Не то чтобы он не справился, но шум…
– Так не бывает, чтобы утренние прохожие все дружно шли в одну сторону, – просветил меня Ванг, втискиваясь в приоткрывшуюся дверь.
– А эти идут?
– Идут.
– Интересно, – сказал я и прикрыл дверь за собой, предварительно проверив, смогу ли я открыть ее изнутри, если понадобится.
Второй переход оказался таким же будничным, как первый. Полста шагов, пыльный пол, тусклый свет через маленькие щели в потолке, ступеньки, узкая каменная дверь, простой двусторонний засов. Если и дальше все так – совершенно непонятно, чего ради переходы были заброшены? Через Мост ежедневно прогоняются многие тысячи грузов, и вовсе не все они громоздкие; да и гонцы сейчас толкаются на общих мостовых или, в самое загруженное время, гребут в лодочках под быками Моста – когда можно было бы переходами срезать дорогу как бы не вдесятеро.
Мы проскочили через скат для бочек на самом южном спуске, уже почти у причалов, забрались в кухню какой-то маленькой таверны, куда меня одного ни за что не пустили бы, а Ванг ласково окликнул по имени огромную кухарку, пообещал ей поцелуй и все царства мира, и мы юркнули в подвал, пока она еще смеялась. Дверь открылась так же легко, как и предыдущие, но Ванг внутрь не пошел. Только сунув нос в приоткрывшуюся щель, брат отпрянул и пробормотал:
– Не будет удачи.
Он отшагнул и мотнул головой.
– Пойдем другим путем. Сюда… не надо.
Я едва перевел глаза с брата на темный промежуток между дверью и косяком, как Ванг налег на дверь всем телом и захлопнул ее. Но мне хватило. Ванг быстро обернулся, поймал меня в локте от пола и усадил на пол.
– Что ты чувствуешь?
– Однако как удачно, что я помочился перед тем, как выйти, – выдохнул я.
– Страх? Я тоже, – быстро сказал Ванг, – я тоже испугался, ничего стыдного. В мореходке учат, что страх еще полезнее, чем боль, – это сигнальный огонь тела разуму. Не стыдись, не надо.
– Да я не… Ванг, я не от стыда. Тошнит. У меня чуть сердце не выскочило.
– А ты что-то видел конкретное?
– Нет. Только дурнота.
– А сейчас?
– Сейчас ничего.
– Посидим, – решил брат и плюхнулся рядом со мной.
Мы молча посидели, тяжело дыша. Едва стук крови в ушах приослаб, я понял, что Ванг шуршит маршрутной картой, пытаясь что-то разглядеть в полутьме.
– Отсюда самый короткий путь к Печальной площади, оттуда к Белой башне, а оттуда уже к Адмиралтейству, – подсказал я.
– Эх. Три вместо одного, – подытожил Ванг, – хорошо, что заранее вышли.
И мы двинулись искать проход к Печальной площади.
Мы перебежали рысцой два переулка, обогнули зады большого склада и снова нырнули в переход. За небольшим исключением это оказалось забавно – выскакивать на поверхность то там то сям; кто бы ни следил за братом, вряд ли они сейчас имели понятие о том, где Ванг находится. От выхода до следующего входа надо было перебежать всю площадь наискосок, я только хотел спросить брата, как пойдем – осторожно обходом по стеночке или метнемся напрямик, – как врезался в спину затормозившего Ванга.
– Так вот куда они все шли, – с отвращением сказал брат.
– Что такое?
– Казнь сегодня.
Мы выбрались из выхода; на нас таращилось человек сто. Эшафот посреди площади не был ничем украшен, стало быть, казнили не дворян. На эшафоте и вокруг него было пусто. Это значит, пока все начнется да пока закончится, толпа не разойдется. Вариант обходить отпадал – слишком много времени займет толкаться по краю площади.
– Если у самого заграждения пройти, будет быстрее всего, – заметил я.
– Похоже на то.
И мы начали проталкиваться в центр площади. Люди охотно подавались в стороны при виде треуголки и яркого кителя; мостовые вообще уважают моряков. Я тихонько шел в фарватере.
– Кого казнят-то? – специальным капитанским голосом возвестил Ванг.
Вокруг зашумели желающие оказать офицеру услугу. Версии не сходились, в толпе заспорили. Ванг, не переставая уточнять, продирался вперед.
– Зачем детей-то сюда тащите? – ругнулся он на кого-то впереди меня.
– А сообщники ее сбежали, – сообщили у меня прямо над ухом.
– Один сообщник.
– Откуда ты знаешь?
– Так объявляли!
Ванг притормозил и недоверчиво переспросил:
– Зачем подрывать королевские ясли?
Меня передернуло.
– Сколько погибших?.. Ничего себе, – тихо добавил брат и остановился, задрав голову к эшафоту. Там кто-то ходил, снизу почти невидимый.
– И еще двое детей похищено, – добавили сбоку.
Ванг оглянулся на меня.
– Однако! Я даже похожего ничего не припомню.
Ванг непреклонно проталкивался, обходя эшафот, между толпой и невысоким ограждением. Между грубыми досками и коваными прутьями забора было шагов десять совершенно свободного пространства. Вот, шаг за шагом, мы обошли угол и начали было углубляться в толпу, когда над нами заорал герольд.
Я опять ударился о ставшую твердой спину брата. Он с трудом повернулся, глядя над моей головой на герольда.
Ни разу в жизни не видел брата таким. У него тряслись губы.
– Не может быть. Да не может быть.
– …к казни через обезглавливание немедленно после поимки! – возвестил герольд. Толпа вздохнула.
Я толкнул Ванга в плечо.
– До полудня осталось часа полтора, не больше, а нам еще вон куда пробиваться. Потом, все это потом.
– Со снисхождением к женской слабости приговаривается к отсечению обеих рук ниже локтя!
Ванг уцепился за меня, как за спасательный круг.
– Навигатор и королевские ясли? Зачем?..
– Не знаю, – толкнул я его снова, – его все равно здесь нет, слышал же – после поимки. Идем.
Толпа вокруг жадно тянулась к тому, что происходило у нас за спиной, а Ванг бубнил:
– Локи Хромоножка… Где ж я это имя слышал-то.
За спиной раздался даже не вскрик, а какое-то рычание, вокруг нас люди дернулись вперед, потом почему-то назад, меня крутнуло, и я увидел, как светлая голова поднимается над краем эшафота, плечи, сложенное на груди… что-то. Фигура, пошатываясь, подошла к краю – она действительно была женская. Миг постояв спокойно, фигура качнулась, но не упала, а между ней и толпой – казалось, прямо в меня – полетело что-то, разбрасывая мелкие красные брызги. Передо мной завизжали.
– Нате, подавитесь, – негромко послышалось сверху, фигура качнулась еще раз – я вдруг понял, что для пинка, и в толпу полетела вторая кисть. Рядом с женской фигурой появилась мужская, обхватила, потащила. Площадь притихла. И тут между мной и эшафотом завизжали снова, уже несколько голосов, истошно. Толпа дернулась. Нас с Вангом понесло.
Те, кто стоял далеко, еще хотели смотреть, но те, кто оказался ближе нас к упавшим обрубкам – чем бы они ни были, – хотели только уйти как можно дальше от этого места. Мы оказались на вершине целой реки убегающих, я вцепился в китель брата, как клещ, но меня и так вдавило в него лицом и грудью. И тут спина и китель поехали вверх. Я почувствовал, как мои туфли отрываются от глади Моста.
– Давай руку, – прохрипел Ванг откуда-то сверху, я вытянул руку не глядя. Меня дернуло вверх еще, ладонь прижалась к металлическому пруту, за который я ухватился, как только мог. – Ну, лезь же! – Ванг дернул меня за мантию, и я каким-то чудом оказался сидящим верхом на балюстраде крошечного балкончика, наполненного разгневанными нарядными людьми. Ванг висел головой вниз и тащил за руки визжащую женщину. – Помогай!
Я наклонился и схватил ее за руки ниже Ванговых кулаков. Она взлетела из хрипящей толпы, как пробка, мы втроем повалились на хозяев балкона, Ванг вскочил и рявкнул:
– Уходите все на другую сторону дома! Девку эту заберите! – И пока я вставал на ноги, путаясь в полах мантии, брат снова свесился вниз, выпрямился с ребенком лет пяти на руках, сунул ребенка, не глядя, кому-то в руки и снова наклонился вниз. – Тяни, тяни, тут же сейчас кого послабее просто об стену затрут!
Только сейчас я осознал, с какой скоростью нас перетащило через всю площадь и едва не разбило о стену.
Я наклонился и протянул руки вниз. На меня практически вытолкнули бледную старуху, я с трудом вытянул ее на балкон и снова перегнулся вниз. Вдвоем с братом мы выдернули какого-то парня в матросской рубахе, который тут же встал с обратной стороны от Ванга и перегнулся, готовый тащить. Но хрип снизу утихал – большая часть толпы проскочила мимо в переулок, в центре площади уже не осталось людей, а эшафот… Эшафот, скрипя, медленно заваливался в нашу сторону. С треском выскакивали из конструкции и съезжали вниз доски.
На черной глади Моста медленно расширялись, сливаясь, два светло-серых круга. В центре одного из них, того, что чуть больше и чуть ближе к нам, зашевелилось, зашуршало, открылась и начала расширяться воронка. В центре второго круга то же самое случилось чуть позже, каждый из кругов был уже шагов двадцати в диаметре и продолжал расти, и серое, серый песок, которым становилась стеклянистая твердь Моста, ссыпался вниз, а за песком съезжали вниз обломки одного из углов эшафота.
– Какое, однако же, счастье, что ее не обезглавили, – сказал Ванг рядом со мной, – мы бы все уже в заливе плавали.
Тем временем второй угол эшафота начал сползать в дыру. Серая пыль взметнулась столбом, который не опал, а расширился, поднялся и стоял посреди опустевшей площади.
– Ветер дует с изнанки Моста. Насквозь прогорело, – заметил брат все тем же стеклянным голосом. Я хотел было уточнить, с чего он взял… Но спохватился и сказал совсем о другом:
– Такими темпами дыра дойдет до двери прохода через полчаса.
Ванг быстро глянул на меня, отер лицо ладонью и ответил:
– Спасибо, штурман. Побежали.
И мы побежали.
По краю опустевшей Печальной площади (она как никогда соответствовала своему названию), в переулок, вниз по ступенькам, сто шагов по пыльному проходу, бегом мимо Белой башни, сорок шагов – и мы вышли на узкую галерею на третьем этаже Адмиралтейства. Ванг осторожно глянул через перила, моргнул и снова потер лицо руками.
– Слушай, ущипни меня.
– Что такое?
– Смотри вниз. Там должен стоять адмиральский стол, стол комиссии, столик протоколиста, лавки с родственниками и зеваками, сами присягающие, кораблестроительская делегация и еще до черта народу.
Я глянул вниз. Широкий мозаичный пол. Блики света из высоких окон первого и второго этажей. Ни души. Ни звука. Хотя нет, кто-то то ли кашлянул, то ли сдвинул стул.
– Слышишь?
– Слышу, – хищно ответил брат и кинулся к лестнице. Я подобрал полы мантии и ссыпался следом.
На первом этаже у единственной стены без окон стояли две тяжелые деревянные лавки. На лавке сидел и читал книгу очень толстый старик с белыми моржовыми усами. Одна нога его была в сапоге, вместо второй ниже колена шла деревяшка.
– Капитан Грюнер! – кинулся к нему брат.
– А, сынок, – обрадовался тот и торопливо, насколько это было возможно, встал. – Капитан Вангиун Бирланд, поздравляю вас с назначением и имею честь вручить вам патент, подписанный его величеством, – выпалил старик и протянул Вангу сложенный вдвое лист дорогущей непромокаемой бумаги.
– Так… – затормозил Ванг, – а… присяга?
– Считается принесенной.
Ванг взял лист, развернул его и углубился.
Старик с выдохом облегчения сел обратно.
– А что, собственно, произошло? – Ванг стрельнул глазами в старика и продолжил чтение. – Так, патент в порядке.
– Если кратко, – сказал старик, нахмурился и откашлялся, – если кратко, так. Вчера именным указом его величество подарил последний корабль Абигайлу Гайверу. В связи с чем Совет Капитанов объявил себя самораспустившимся и… э-э-э… изрыгая устные выражения недовольства, разошелся по домам. Вчера здесь тебя ждал капитан Рори. Сегодня ждал я. Мы были уверены, что ты придешь, как-нибудь, переодетый, с неба свалишься, но придешь без опоздания.
Старик посмотрел на часы.
– Да, с неба и без опоздания.
– Последний корабль? – тихо переспросил я.
– Да, последний, – капитан Грюнер посмотрел на меня, нахмурился, – лоция к Третьему Северу окончательно перестала работать два года назад.
– А… – сказал Ванг, что-то посчитал на пальцах и тоже поскучнел, – а сухопутный лес?
– В Казиме корабельного не осталось, – ответил старик, – новое сажали и сажают, но тому расти еще до кондиций лет двадцать. Сынок, – он кивнул Вангу, – ты бы нас… познакомил, что ли.
Я сглотнул. Ну вот. Брат кисло на меня посмотрел. Обижать старика не хотелось, а проходить весь круг заново – тоже удовольствие из средних.
– Капитан Грюнер, – мягко сказал Ванг, – это мой штурман.
Я оторопел. Ай да Ванг, ведь может и сработать.
– А звать-то тебя как, штурман? – ласково уточнил старик. Что ж. Не сработало.
Ванг вздохнул, сморщился и пожал плечами.
– Видите ли, у него врожденная детерминанта такая. Ни лица, ни фигуры, ни имени никто не может запомнить. Так что, собственно, никак не звать.
– «Эй ты» отлично годится, – вставил я, – кроме шуток, это самое удобное. Я отзываюсь.
Капитан открыл рот, сделал брови домиком и завозился, вставая. Мы с братом дружно застонали.
– Большая честь быть знакомым с вами лично, ваше высо… – начал капитан.
– Напоминаю вам, капитан Грюнер, что титулование потомков, не признанных официально, запрещается и приравнено к оскорблению Короны, – поспешно перебил его Ванг.
– Да-да, – добавил я.
– Плевал я сегодня на Корону, – встопорщил усы старик, – впрочем, понимаю. Штурман капитана Ванга. А что ж вы с такой детерминантой…
– Только не в магию, – снова перебил я его, – поверьте, были причины. Только не это.
– А не пойти ли нам к капитану Рори? – вдруг сказал капитан Грюнер. – Старая кочерга ведь тоже волнуется.
И мы пошли к капитану Рори. Дорогой обсуждали исключительно вопросы корабельного леса, в которых я совершенно ничего не понимаю, так что с удовольствием не вмешивался. Почему я не пошел домой? Только потом я смекнул, что слово «штурман» привязало меня к Вангу крепче, чем мы оба могли предположить. Ведь впервые – если не считать запрещенного «ваше высочество», обо мне кто-то сумел сказать хоть что-то определенное. Кто бы в моем положении не пошел?
Капитан Рори оказался таким же бодрым стариком, как Грюнер, только не кругленьким, а длинным и мосластым. Нас всех троих накормили, меня снова кое-как представили, Рори, к счастью, не вспомнил о королевском конфузе почти тридцатилетней давности, а Ванг и Грюнер не стали напоминать. На Мосту множество людей с большими и неудобными детерминантами, и многие из них не желают заниматься магией. Мой случай, конечно, самый забористый, но пониманию вполне подлежит. Мало ли кому как не повезло. Бывает, люди день своей смерти с детства знают – и ничего.
Уже ближе к полуночи, где-то на сороковой истории о том, как экзаменовались сами старики у каких-то древних капитанов и как они сами драли восемь шкур, уже выйдя с морской службы в заседатели, капитан Грюнер вдруг озадаченно замолчал на полуслове.
– Слушай, Рори, – сказал он негромко, – ты помнишь, мы же учили двенадцать лоций сопровождений лесовозных барж. Пальцы и уши.
– Пальцы и уши, да, – засмеялся Рори, – было, было.
– Третий Север; Вторая Арка и на созвездие Оленя; Вторая Арка, назад в Первую Арку, снова во Вторую и Север, Третья Арка, на созвездие Бочки, летняя лоция.
– Вторую Арку и на Юг забыл, – вставил Рори.
– Черт, точно.
Они долго спорили, загибали пальцы и хватались за уши. Ванг сбегал куда-то за бумагой и чернилами – этот дом был ему явно знаком, – старики сели записывать. Двух лоций они не помнили оба. Оба были страшно смущены. Ванг, казалось, немного напуган. Я осторожно уточнил, а какие еще бывают лоции, на меня высыпали список в полчаса длиной и, кажется, ни разу не повторились. Моряки Моста плавали отнюдь не только за лесом.
– А других лоций тоже много… Нерабочих? – осторожно спросил я.
– Сотни, сотни, – ответил Грюнер.
– И переходы, – сказал я Вангу.
– И дыра в Мосту, – меланхолично буркнул брат.
Старики не обратили на наши слова никакого внимания. Две забытые лоции – это для них было слишком. Рори полез на верхний ярус библиотеки за какими-то конспектами, Грюнер строго велел нам принести добавки всего из кухни, чем мы и занялись.
– Слушай, а ведь действительно, какое множество всего не работает, – сказал я Вангу.
– Да что может вообще работать при таком правлении? – желчно ответил брат, нарезая холодное мясо. – Мы, конечно, махнули рукой и разошлись, но это же… как можно взять корабль и подарить? Он же не королевская собственность.
– А чья же? – усомнился я.
– Ну, торговые и причальные сборы, десятина с каждого фрахта – все это идет в Канцелярию Мореплавания, а там уже распределяется – что на ремонт верфей, что на закупки всякие, что на мореходное училище, что конкретно на новые корабли.
– А разве канцелярии все не королевские?
– Вообще-то нет, по-моему. Королю ежегодно вносят… слушай, не знаю сколько, каждый дом на Мосту, и, кажется, еще на каждом берегу в бухте за дома платят, только поменьше. И за пользование сухими въездами. А канцелярии Короне денег не дают. Прямо, по крайней мере. Я когда у наследника в адъютантах ходил, поневоле всего этого нахватался.
– Тогда да, неправильно. А что ж никто не возмущается?
– Навигатор возмущался – и где он теперь? – ответил вопросом на вопрос Ванг, составил несколько блюд одно на другое, прижал рукой с зажатым в ней кувшином и двинулся к гостиной.
Я взял второй кувшин, корзинку с хлебом и поплелся следом.
К нашему возвращению из кухни два пожилых капитана выкопали в горе старых роривских конспектов одну из утерянных лоций. Я сам ее тоже, право сказать, забыл бы с удовольствием – на выход она требовала шесть раз нырнуть туда-сюда между быками Моста, при этом не запутаться в арках, да и возвращение с нее к Мосту было не лучше.
Я и раньше знал, что Мост сложен. Но мне даже не приходило в голову, что сложность его простирается на десятки миль сложенного вокруг него в бумажный фонарик океана. Сложность берегов заканчивалась съездом на наружные стороны южного и северного мысов; если уж ты выбрал определенную дорогу на развилках после спуска на землю – ты уже не перепутаешь Второй Север с Третьим. В океане же ты попадал в другое море и приходил к другим берегам, просто выйдя из-под не той арки или взяв не то направление. Ну и даже если попал в то море, в которое собирался, – надо было знать тамошние берега, тамошние порты, тамошние рифы и отмели и товары, которые стоило туда везти и там покупать.
Так или иначе, оставалась последняя недостающая лоция. Мне казалось, что бурная активность по тому, чтобы ее во что бы то ни стало найти, это была непроизвольная реакция людей, неспособных смириться с тем, что в действительно важных событиях последних дней от них ничего не зависело. Так что трое капитанов без кораблей, один свежеиспеченный и двое отставных, допили и доели все, что было на столе, и засуетились, надевая кители. Рори осторожно предложил мне гражданский плащ. Дело шло к вечеру, я согласился.
– Куда мы? – спросил я, вприскочку поспевая за стариками (Грюнер на своей деревяшке скакал так, что молодому впору) и Вангом.
– В университетскую библиотеку, в архив. Там есть отдел списанных лоций.
– А не поздно? – удивился я.
– Так она же круглосуточная, – просветил меня брат, – я сколько раз туда спать ходил. Под стол заберешься в углу, и вася-кот.
– А свет?
– Ну, маги сами светят, а моряки обычно белый фонарь берут, его обычно как раз на ночь же хватает.
Я заткнулся. С одной стороны, я уже достаточно устал, чтобы пойти домой, с другой – куда девать Рорин плащ? И что они будут делать, когда найдут ту самую лоцию?
На последний вопрос ответа я не получил. Нужной книги – точнее двух – в библиотеке не было.
Старики с Вангом на побегушках перерыли четыре шкафа, прежде чем сдались и кликнули дежурного младшего архивариуса. Сонный архивариус посоветовал перебрать каталожные карточки выданных на руки изданий и канул в глубь библиотеки.
Карточки нашлись, но старики, кинув на каждую по взгляду, дальше уже смотрели на них как на повестки в суд. Или на тот свет. Ванг покрутил обе в руках.
– Выдано на руки три месяца и… э-э-э… год и два месяца назад. Одному и тому же человеку, адрес указан. Кстати, это недалеко. Утром я могу к нему сбегать.
– Да как бы тебе сказать, сынок, – неловко ответил Рори, – я был уверен, что этого человека казнили… э-э-э-э… пятьдесят три года назад. Я в какой-то момент подумал, может, родственник, но у него почерк характерный.
– А я вообще забыл, что я его знал. А я ведь знал. Он-то был магом, а вот его отец – мой первый капитан. Но я действительно о нем никогда не думал. Вообще никогда. С… с какого же года? Да, пятьдесят три, точно, – сказал Грюнер, – как-то это вообще неестественно. Мы же с ним… и вдруг ни одной мысли за столько лет. Ни разу не вспомнил. Я… я о себе лучше как-то думал.
– Пошли навестим, пока еще не ночь? – предложил Ванг. – Тем более есть веский повод, а угощения купим по пути.
– Да само собой, – твердо сказал Грюнер, – ну как же так? У него же дети были… два уже взрослых парня… – Усы Грюнера повисли, он медленно повернулся к Рори. – Подожди. Подожди. Ведь наш мальчишка – Навигатор – это его старшенький же.
– Что? – спросил Ванг. – ЧТО?
Дом, в котором жил таинственно забытый читатель библиотечных книг, действительно был недалеко. Через каменную ограду из материала Моста (что означало – дом очень, очень старый) перегибались ветви деревьев. Над маленьким крылечком покачивался на ветру яркий белый фонарь. Грюнер поднялся на крыльцо и заколотил в дверь.
Послышались старческие шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, из-за нее пролился желтый свет, в свете нарисовалась худенькая фигурка в длинном платье. Нет, в мантии, подпоясанной домашним фартуком.
– Петеан, живой, – продребезжал не своим голосом Грюнер.
– Живой! – более бодро отозвался Рори. – И не разъелся ни на унцию, глиста в стакане.
Старичок в фартуке совершенно не удивился, но очень растрогался. Немедля ввел всех через узенький коридорчик в библиотеку (которая на вид была не меньше дворцовой), примерно указал направление, где искать университетские книги, а сам перестал улыбаться и заторопился куда-то обратно в коридор. Из приоткрытой двери я расслышал женский стон.
Петеана не было с минуту, вернулся он смурной, но, глядя на Грюнера и Рори, вновь нежно заулыбался.
Когда Грюнер начал рассказывать о своей и Рориной жизни, старичок благодушно его прервал, сообщив, что он-то все знает, и за их жизнью поглядывал, и вообще. Рори обиженно уточнил, почему тот не давал о себе знать, старичок все с тем же благодушием сообщил, что заклятие незамечаемости, под которым он жил сорок с лишним лет, всегда приравнивалось к гражданской казни… Тут он извинился и снова убежал.
– У него болеет кто-то? – осторожно спросил Грюнер.
– Ну, спроси, – буркнул Рори.
Старичок вернулся. Рори спросил.
– Рори! – встрепенулся старичок. – А ведь… ведь вы же бывали… Как лечат людей, на которых не действует магия? У нее обе руки опухли… И красные пятна почти до плеч. И лихорадка. И… она уже не бредит, только стонет.
– Петеан, осел ты старый! – взревели буквально в один голос наши старики. – Что ж ты молчал?
– Точно магия не действует? – уточнил Грюнер.
– Никакая. Никогда. Семь лет ее знаю – ни разу ничего.
– Это ранение? Какая рана? – уточнил Грюнер.
– Обе руки ей отрубили, – тихо ответил Петеан, – сегодня утром. Культи перевязали, конечно. Но кровь сочится, остановить я не могу.
Ванг со свистом втянул воздух.
Грюнер оглянулся.
– А-а, сынок. Отлично. На втором причале северной стороны стоит ашмианское судно, их привел капитан Вурген прицепом. Они собирались еще с неделю расторговываться. Беги туда сломя голову, приведи их корабельного доктора. Скажешь ему – ампутация, сепсис. Неси его хоть на руках с его чемоданчиком. Иначе девчонка умрет к утру.
– Что сказать? – уточнил Ванг.
Грюнер медленно и раздельно повторил. Ванг кивнул и исчез в темноте – только звякнули подковки на сапогах.
– Ты думаешь, есть надежда? – спросил Петеан.
– Надежда, не более, – хмуро ответил Грюнер, – много времени прошло. Они что же, не учли, что девчонка невосприимчива?
– Откуда мне знать, – тихо ответил Петеан.
– В недетерминированных морях вообще магией не лечат, кто там долго жил, тех берет тоже плохо… – добавил Рори. – Она приезжая?
– Она даже не приезжая, – ответил Петеан, – она поднятая.
– Ой, нет, нет, – замахал Грюнер руками, – давай договоримся, что приезжая. А что с ней случилось-то? – Он осекся, посмотрел на выход, где уже и след от Ванга простыл, перевел взгляд на меня. – Э-э-э-э… э-э-э… Вы же… вы же что-то рассказывали с Вангом, вы оба были на казни сегодня утром?
– Мы мимо шли, – неловко ответил я, – а не смотрели. И я толком так и не понял, за что ее казнили и при чем тут Вангов Навигатор. И каких-то детей похитили из королевских яслей… И погибли люди… И подорвали ясли. Это что в толпе говорили.
– Подорвали ясли? – недоуменно спросил Рори.
– Не сами ясли, конечно, – со вздохом сказал Петеан, – а стену в подвале. Чтобы внутрь попасть. Про погибших не знаю, Колум убежал с малышами на корабль и тут же уплыл, конечно. А Локи же бегать не может. Она… отвлекала, как я понимаю, погоню, как умела. Так что могли быть погибшие. Увы.
– А зачем ей королевские дети? – не выдержал я.
– Почему королевские? – растерянно ответил Петеан. – Ее дети. Эрик и Уна.
Послышался слабый стон, старичок встрепенулся и исчез за дверью.
Капитаны переглянулись.
– Что ни новость, то прелесть, – подавленно заметил Рори.
– То есть раз она совсем к магии нечувствительна, – уточнил я, – то она ни сама руки не отрастит, и никто ей не отрастит?
– Да она вообще помрет сейчас, – сказал Грюнер, – если твой капитан за час не обернется. И да, конечно, даже в самом лучшем раскладе рук у нее больше не будет. Никогда.
– А людей, нечувствительных к магии, на Мосту никогда не казнили, не ранили?
– Да ранили, наверное, – пожал плечами Грюнер, – сколько раз в кабаках-то. Всякое бывало.
Я подумал и рассказал капитанам, что произошло с упавшими на мостовую руками Хромоножки.
– Когда мы уходили с площади с Вангом, дыра была сквозная и в четверть площади. Но росла уже очень медленно. Не знаю, что там сейчас.
Рори медленно подвигал челюстью.
– Так. Сейчас мы не будем ни о чем спрашивать Петеана. Ему не до того. Идем в библиотеку и ждем возвращения мальчика. После того как что-то определится с девочкой, можно будет обсуждать, что происходит.
Они медленно и вдумчиво нашли свою недостающую лоцию. Медленно выписали ее на лист. И молча сидели за столом в библиотеке, вздрагивая каждый раз, когда из темного коридора слышались торопливые шаги Петеана или стон. Старичок бегал туда-сюда, что-то носил: то питье, то мокрые полотенца сбивать лихорадку. Ожидание тянулось.
Я услышал топот издалека – еле слышные звуки в темноте. Звякали подковки на сапогах Ванга, глухо стучали чьи-то подошвы. Второй бежал вместе с братом. Я поспешил открыть дверь им навстречу.
– Где она? – рявкнул чисто выбритый мужчина в блузе, похожей на крестьянскую.
На топот выглянул Петеан, закивал, поманил за собой. Мужчина оглянулся, ткнул в меня пальцем:
– Ты иди с нами, поможешь.
В комнатке, где лежала прямо в пропитанной кровью одежде женщина, прижав к груди обрубки рук, доктор оглянулся и выругался сквозь зубы.
– Принеси все чистое, – сказал он мне, – и лучше бы отутюженное.
– Не-не, я сам принесу, – вклинился Петеан и убежал.
– Тогда срезай с нее одежду, вот, ножницы возьми, – распорядился он, раскладывая свой чемодан на столе, – прямо разрезай рукава и все остальное потом. Не бойся.
Я резал. В комнате запахло чем-то резким, доктор наклонился рядом со мной над Хромоножкой и прижал к ее руке выше локтя флакон с зеленоватой жидкостью. Из флакона высунулись остренькие ножки и вонзились в распухшую покрасневшую кожу. Он слегка сжал флакон, ножки втянулись. Доктор приподнял руку Хромоножки и приложил флакон с другой стороны.
– А ты режь, режь, не зевай, – строго сказал он мне, – все с нее срезай. Обкалывать буду, пока антибиотика хватит, по ампуле на руку, третью в шею. А там, может, уже и пить сама начнет. У вас тут стрептококк непуганый, должно быстро взять.
К тому моменту, когда я окончательно стащил с беспамятной девушки остатки рубашки, а доктор бросил на стол пустой флакон и вытащил второй, стало заметно, что та ее рука, что до плеча покрылась мелкими проколами, чуть побледнела и выглядела не такой распухшей. Я приободрился.
Пришел Петеан со стопкой белья, доктор велел ему сложить все на стол и выгнал прочь.
– Нечего тут смотреть. Дочка оклемается, тогда придешь. Иди, дед, иди.
Он впрыснул в левую руку, плечи и подмышки Хромоножки второй и третий флаконы, показал мне, как постелить чистую постель под бесчувственного человека, не поднимая его, закапал что-то Хромоножке в глаза и с сомнением поглядел на меня.
– Сейчас буду шить культи. Если обещаешь не падать в обморок, можешь остаться помочь.
Я пообещал не падать.
И не упал.
– Нить не дергайте, она сама рассосется, – размеренно объяснял доктор, втыкая изогнутую иглу прямо в тело, – ничем не мажьте, ничем не присыпайте местным, я дам раствор, омывай им и после каждый раз оборачивай в чистое и утюженное. Грязное с нее все выброси. Болеть будет у нее адски. Дам шарики, растворяй по одному в воде, давай пить. Шарик в день, не больше, а то умрет. Больше не давай, пусть лучше покричит. Хорошо, что сейчас не в себе, а то мы б с тобой намучились держать и шить.
Он ловко обмотал каждую культю чистой тканью, приподнял голову Хромоножки и влил ей чего-то в рот. Едва глоток.
– Ничего, по слизистой рассосется… Очнется, раз в час давай вот этого по глотку. Больше не надо. Простой воды, чуть подсоленной, давай побольше, сколько выпьет. Давай выхаживай ее теперь. Звери у вас тут власти… Ладно, я пошел.
Он аккуратно сложил в чемоданчик пустые флаконы, иглы, скальпели и страшный резак, которым выравнивал концы костей. Потрепал меня по плечу, ободряюще улыбнулся и исчез.
Я никогда больше не видел этого человека.
Хромоножка перестала стонать и дышала ровно. Я пошел искать кухню, чтобы приготовить воды к тому времени, когда она очнется.
В библиотеке на двух сдвинутых лавках спал Ванг, укрытый моим, то есть на самом деле Рориным, плащом. Я вернулся в коридор и толкал каждую створку, пока за чем-то, что в жизни не отличить от шкафчика, не показался свет.
Петеан и старые капитаны занимали крошечную кухоньку полностью; деревяшка Грюнера не поместилась и высовывалась в проход.
– Что, что?
– Спит, – сказал я, – доктор ушел, велел пить побольше и дал два лекарства, поить понемножку. Лихорадки нет уже.
– Чудо сущее, – восхитился Петеан и дернулся на выход, но не смог протиснуться мимо Грюнера.
– Не чудо, а знание, – флегматично отозвался Рори, – как твоя магия, просто по-другому.
– Выпусти меня, Морри, – сказал Петеан, – надо положить принца спать и отнести девочке воды.
Я слишком устал даже для того, чтобы поморщиться. Спать. Великолепная идея.
Кажется, это была собственная кровать Петеана, я не стал уточнять. Разулся, стащил заскорузлую мантию – утром надо будет постирать, – упал, укрылся и успел вздохнуть, и тут настало утро.
Окно маленькой комнаты выходило прямо на океан, и солнце простреливало всю комнату насквозь. Никаких занавесок. Кровать, нелепо большой одежный шкаф, умывальник, белые стены. Это я-то считал свою спальню скромной. На табуретке у изголовья лежала свернутая темная одежда. Моей грязной мантии на полу не было. Похоже, Петеан дал мне что-то свое переодеться.
Вообще-то только по оттенку ткани и можно было отличить то, что я снял вчера, от того, что надел утром. Мы с Петеаном, видимо, были одного роста и одной толщины. Значит, я вот такой – хрупкий по сравнению с другими. И то сказать, на брата я уже много лет смотрю снизу.
Я обулся и медленно выбрался из спальни. Куда идти? Я толкнул первую попавшуюся дверь, открылась светлая зала с мягким ковром на полу. У дальней стены стоял низкий шкаф с… с игрушками? Множеством игрушек. Я попятился и закрыл за собой дверь. Детская во дворце меньше раз в пять, и игрушек там… тоже меньше. Кто такие дети Хромоножки?
Тут я понял, что вдоль стены лежали сложенные матрасики. Пара десятков, не меньше. Зачем двум детям столько? Значит, их было не двое?..
Я почувствовал, что устал от загадок и хочу домой. Но… я же не сказал Петеану, какие лекарства и по скольку давать Хромоножке. «Больше шарика в день – умрет», – вспомнил я слова доктора. О, только бы он не напоил ее чем-нибудь не тем. Я повернулся к пустой детской спиной и пошел искать.
Быстрее всего нашлась спальня Хромоножки. Она полулежала на высоко сложенных у изголовья подушках, укрытая по пояс одеялом, в чистой одежде, и пила с ложки воду. Петеан оглянулся на меня:
– Вы уже проснулись? Вы помните, что доктор велел ей давать? А то я не знаю и боюсь напутать.
– Конечно, помню, – сказал я с облегчением, – вот этого по глотку в час, а если будет сильная боль, то разводить шарик и один в сутки спаивать. Больше нельзя, опасно.
Петеан кивнул, отлил в ложку часового питья и дал девушке. Она поморщилась, но проглотила.
– Где вы тут нашли хирурга? – спросила она. Голос глуховатый, как будто сорванный.
– Капитаны знали какой-то внешний корабль, – ответил я, – Ванг сбегал за их врачом.
– А, понятно, – хмыкнула она, – что ж, повезло. Или… не повезло. Я-то думала, шансов нет.
– Локи, – с упреком сказал Петеан.
Она улыбнулась и закрыла глаза. Петеан подержал ложку на весу и тихо опустил в стакан.
– Спит, – сказал он, – спасибо вам, ваше высочество…
– Ох, пожалуйста, не называйте меня так. Лучше никак.
– Но… Понимаю. М-м-м. Видите ли, кроме того, что я вам так благодарен за помощь доктору… Я не знаю, как вас просить, насколько это вообще уместно, – он замялся, – видите ли, когда с вами произвели эту… злосчастную манипуляцию, я был под заклятием. Мало того что моего мнения никто не спросил, никто меня даже не предупредил, что мои записи вообще остались во дворце. Вы не откажете мне… внимательно посмотреть вашу детерминанту?
Я пожал плечами.
– Вы, наверное, последний бонефикус Моста, который ее еще не разглядывал. Конечно, смотрите.
Петеан встал, укрыл Хромоножку по плечи и на цыпочках вышел из комнаты. Я двинулся следом.
Петеан заглянул в библиотеку, задумчиво почмокал и попятился. Тихонько прикрыл дверь и постоял перед закрытой.
– Здоров спать молодой моряк-то, – сказал он, – пойдем на кухню тогда. Пара листов и перо у меня там есть, вдвоем не тесно.
– А где капитаны? – полюбопытствовал я.
– Вечером обещали вернуться. Нам хоть уже и немного надо спать, но все ж таки совсем без сна нельзя.
Старичок вынул из какого-то ящичка свернутую в рулон бумагу, вытащил из хлебницы пару металлических перьев и чернильницу и со всем этим забрался в угол за столом.
– Мне… э-э-э… надо бы поглядеть вас в движении. Вы не могли бы, м-м-м, например, кофе нам сварить? Как раз я буду уже… м-м-м… готов что-то сказать.
Однако. Предложение выгодно отличалось от традиционного «Повернись. Наклонись. Подними руки. Еще повернись». Зажечь плиту. Набрать воды в чайник из малой колонки. Хорошо Петеану-то, я хожу за водой на дворовую колонку. Поставить чайник на кованую решетку над огнем; найти коробку с намолотым кофе, соль, корицу, выставить печенье на стол… Сполоснуть кофейник кипятком, насыпать кофе в сетку, залить кипятком, зажечь спиртовку и поставить на нее кофейник, налить в чайник новой воды, чтобы зря плита не прогорала. Что еще? Достать чашки.
Петеан улыбнулся, указал мне глазами на второй стул и продолжил быстро-быстро писать.
– Две минуты. Как раз кофе настоится, – пробормотал он.
Я стал смотреть в окно, на деревья в маленьком дворике, узкую улочку, глухую стену противоположного дома. Кажется, на втором или третьем этаже там были-таки окна, но из-за листвы не разглядеть. Наверное, уже пора. Я закрыл спиртовку и налил кофе в чашки.
– Спасибо, – сказал старичок, перечитывая написанное, – да. Вам интересно?
Я вытаращился на Петеана.
– Вообще-то вы первый, кто предлагает мне что-то рассказать. Обычно меня после осмотра, наоборот, уводили.
– Ну еще бы, – кисло пробормотал Петеан.
Он задумчиво откашлялся.
– Начиная сначала… Где-то около шестидесяти лет назад, будучи вполне профессионально успешным магом, я имел, м-м-м-м… неосторожность разработать прием, позволяющий увеличить магическую емкость. Само собой, бонефикусы к этому приему внимания не проявили, а вот для торговцев, моряков… для домовладельцев, караванщиков… в общем, для людей, у которых профессия предполагает пользование одним-двумя заклинаниями, это бывало важно. А приращение детерминанты для такой емкости – в общем, ничем опасным не грозит.
– А почему маги не заинтересовались? – удивился я.
– У них обычно детерминанта и так жить мешает. А поскольку ее приращение, само собой, пропорционально росту емкости, то желающих и не было. Два раза по небольшому неудобству – можно принять, а вот большие хлопоты не хочется еще наращивать. Плюс к тому какой бонефикус признается, что ему не хватает умения распорядиться имеющейся емкостью?
– Ясно, – сказал я и выжидательно посмотрел на Петеана. Со мной-то, насколько я знал, никаких манипуляций не производили, я сразу оказался неведомой зверушкой. Няньки говорили, думая, что я не слышу, отец не сразу разрешил мне пуповину перевязать.
– Ну и, поскольку мои манипуляции производили… очень небольшие изменения в судьбах… заказчиков… я о некоторых побочных эффектах и знать не знал. И когда его величество ваш дед захотел сам получить небольшое приращение магической емкости, я посоветовался с коллегами из гильдии, они осмотрели несколько человек, уже получивших такое приращение, манипуляцию признали безопасной и даже как-то начали намекать, чтобы я попытался подать заявку на патент в гильдию…
– Мой дед? Так он вроде бы всю жизнь свечку-то затушить не мог? – удивился я.
– Так он и не стал подвергаться. Мы все приготовили, я сделал довольно-таки высокой концентрации питье… У вашего деда была емкость очень небольшая, ее можно было и втрое вздуть безопасно… Но я не столько, конечно, рассчитывал, я вообще обычно больше четырех десятых по контуру не задавал… Я понятно выражаюсь? Если емкость представлять как… как, собственно, емкость, – он приподнял и показал мне кофейник, – то, увеличивая поверхность, вздувая, мы заметно увеличиваем объем.
– Угу, – сказал я.
– Ну вот, его величество внезапно решил проверить, не желаю ли я его отравить. И всю чашку… споили мне. Со словами «будет все хорошо – еще сваришь».
– А вы-то маг.
– Да. И у меня магическая емкость возросла пропорционально, – печально сказал Петеан, – и детерминанта, само собой, тоже.
– Ой.
– Ой… Это верно. У моей жены – я был женат – немедленно начались преждевременные роды. И она умерла. Детерминанты моих взрослых сыновей тоже выросли, немедленно.
– То есть ваша манипуляция действует сразу и на потомков?
– Именно, – подтвердил старичок, – так вот, именно этот момент и не учел ваш отец, взойдя на трон тридцать лет назад. Я не мог его проконсультировать, поскольку сидел под забвением; а те, кому достались мои записи, явно не удосужились сопоставить. Ваш батюшка приобрел, насколько мне известно, ряд полезных для правителя умений и довольно скромные ограничения по детерминанте. А вот на то, что королева, ваша матушка, была в тот момент в тягости, никто не обратил внимания.
Я со свистом втянул воздух.
– Ваша матушка сама из очень талантливой семьи, – сказал Петеан, – и вы были явно в нее. Ваша собственная, естественная магическая емкость должна была быть большой на грани уникальной. С тем, как ее вздуло… Вы, наверное, можете… бури останавливать.
– Наверное, могу, – гадливо сказал я.
– Простите, – Петеан долго мялся, подбирая слова, – вас, э-э-э… пытались учить?
Меня непроизвольно передернуло.
– Кто? – свирепо спросил Петеан.
Я назвал три имени. Петеан скрючил пальцы, окно распахнулось, непрогоревшие дрова вылетели в окно и рассыпались в воздухе на дымящие щепки, вспыхнули белым огнем и исчезли.
Потом вздохнул и сказал мне:
– Извините.
Я криво улыбнулся. Старичок и так был мне скорее симпатичен, но вот за эту реакцию мне захотелось его обнять. И, наверное, заплакать. Он посмотрел на меня, покачал головой и вдруг спохватился.
– Ой, надо бы Локи навестить. Вы… подождете? Мне еще многое надо вам рассказать. И, кажется, о многом спросить.
Он набрал в маленький кувшин воды и поплелся по коридору, бурча себе под нос что-то вроде «да как бедняжка в своем уме-то остался, не пойму…».
Я невольно рассмеялся. Услышанное совершенно соответствовало моим собственным ощущениям. Как я в своем уме остался за год обучения – сам не знаю. Тяжелая глухая ярость охватила меня, поднялась к горлу кислота, я скрючился, ударившись лбом о столешницу.
Ненавижу.
Ненавижу.
О, как я их ненавижу…
– Эгей, ты… Ты чего? – спросил надо мной голос Ванга.
Я поднял голову, брат подскочил, обхватил меня рукой за плечи.
– Что такое? Она умерла?
– Ох, нет, – улыбнулся я, – нет-нет. Это мы тут с Петеаном… магию обсуждали.
Ванг плюхнулся за стол и схватил недопитую старичком чашку, отхлебнул из нее.
– Фу, остыл. В кофейнике есть еще?
– Есть, наливай, – кивнул я.
Ванг налил полную чашку, набил рот печеньем и вообще стал так быстро и весело жить у меня на глазах, что детские воспоминания потихоньку притухли и истаяли.
– Так что у нас с Хромоножкой-то?
– С утра воду пила, разговаривала. Вот сейчас Петеан от нее вернется, может, что скажет.
– Отлично, – сказал брат и прищурился, – так, что у нас возят в Ашмиан?
– Что?
– Я думаю, чем отблагодарить доктора, – твердо ответил Ванг, – денег он не спросил, ушел молча.
Я растерянно пожал плечами.
– Да что ж такое, я ж их учил, – забормотал Ванг, – Ашмиан, Ашмиан… парфюмерия, эфирные масла… мебель… кожаная одежда, украшения. О! У меня есть пара отличных кожаных плащей. И кольцо с изумрудом.
– Доброе утро, молодой человек, – приветливо сказал Петеан, заходя в кухню, – что это вы тут обсуждаете?
– Хочу доктору что-нибудь отнести, вот соображаю, что там у них ценится.
– И что именно?
Ванг оттарабанил.
– Хм, – сказал Петеан и исчез.
Мы с Вангом переглянулись.
– А пожрать есть что? – спросил Ванг.
Еды не было.
Мы крикнули Петеану, что пошли купить поесть, брат нашел в карманах какие-то деньги, я взял пару пустых чистых горшков с крышками, и мы двинулись в сторону ближайшей харчевни. Уже на пороге я сунул Вангу горшки и сбегал за еще одним, поменьше.
– А это зачем?
– Попрошу бульону сварить, для Хромоножки.
– Здорово придумал, – одобрил брат, и мы отправились искать еду.
На Мосту много кормилен – поток людей, движущихся с Севера на Юг, обратно или с одного Севера на другой, не останавливается ни днем ни ночью, и очень многие хотят поесть. Так что люди, у которых нет слуг и которым недосуг готовить самим, часто идут купить еды из большого котла в свою кастрюльку.
В харчевне брат тут же встретил знакомого, на вид мичмана, и, отдав все горшки подбежавшему половому («Бульон? Куриный, варим, через несколько минут принесем. Рагу с бульоном или сразу? Хлеб тоже с собой завернуть?..»), Ванг уселся за стол и дернул меня за рукав.
– Слышал, – спросил мичман, – Четвертая Арка отказала?
– В смысле отказала? – насторожился Ванг.
– Ну, ты слыхал уже, что в Мосту дыру-то прожгли?
– На Печальной площади?
– Ну да, – кивнул мичман и энергично зажевал, чтобы продолжить, – а Четвертая Арка как раз под той площадью же. И вот один корабль ночью не прошел, второй – ну, просто на другую сторону переплываешь, и все, а пути-то и нет, выходишь из-под Арки, а созвездия все те же. А к утру смекнули, что ни одного судна и не пришло.
– Как-то все это очень быстро, – сказал Ванг, – то одно, то другое. Сейчас вообще все обсыплется… Ой, Жур, а ты не слышал, что дыра-то?
– Говорят, растет, – подавленно сказал мичман, – лучше расскажи, правда, что тебе патент без присяги дали? Наши все передрались уже спорить.
– Дали, – кивнул Ванг и бережно вытащил патент из внутреннего кармана кителя, – вот, сам гляди. Без присяги да без корабля что толку-то от него.
– Ну, с патентом все равно оно лучше, чем без патента, – с легкой завистью ответил мичман, – не в наш, так в чужой флот возьмешься, с мостовым патентом везде возьмут. К Навигатору тоже уйти можно, ты ж вроде у него служил.
– Так он же теперь того… вообще под казнью?
– А, лови его. Он по закрытой лоции ушел опять. У нас с его командой пил один, говорил, они буквально за одним поворотом на каком-то острове верфь поставили и мимо Моста себе ходят. Но, правда, без самого Навигатора никто не может, за ним лоция закрывается следом. Караваном – ничего, а по отдельности никак.
Ванг встряхнулся и посмотрел в сторону кухни.
– И если что, ты имей в виду, утром тут один с гайверовского праздника вернулся. У них же был бал, вся цыганочка с выносом, как положено, – сказал мичман.
Ванг пожал плечами.
– Так и я б за корабль проставился, чего тут. Пусть празднуют.
– Так я не о том, что они празднуют. А о том, что Гайвороненок надрался и хвастался, что скоро тебе ноги выдернет и никто не пикнет.
Ванг прыснул.
– Он-то да. Он такой.
– Это бы фигня. Хуже то – мой-то приятель сказал, – что сразу после того примчался сам старый Гайвер и надавал младшему по сусалам. И в фонтан его головой макал.
– Да ладно, – начал брат и вдруг задумался, – а ведь ты прав. Ладно, я твой должник.
– Сочтемся, капитан, – согласился мичман и встал из-за стола.
Мы вернулись в дом Петеана, нагруженные горшками, лепешками, сыром и мягким пузырем какого-то вина, которое половой порекомендовал для выздоравливающих. У Ванга осталась только горсть медяков по карманам, и я ломал голову, как бы так дать ему денег, чтобы не обидеть, – у меня-то от содержания, которое приносил ежемесячно курьер из дворца, оставалась едва ли не половина, дома лежат горкой в ящике.
Дома вкусно пахло. Грюнер прислал еды и записку, что они с Рори ушли смотреть дыру в площади.
Петеан схватил бульон, сказал, что мы молодцы и что шкатулка для доктора на столе в библиотеке.
Ванг, любопытная душа, составил горшки на стол, отломил себе и мне по куску хлеба и двинулся в библиотеку. Шкатулка, обычная, резная, из какой-то коричневой древесины, с единственным красным камнем посреди крышки. Никакого засова, крышка просто откинулась, Ванг взялся за что-то, лежавшее сверху, – и поднял все, что в шкатулке было. Путаница розовато-желтого металла, белых и красных камней, металлических нитей, сквозных алых бусин. То ли нагрудник с капюшоном, то ли что. Мы с Вангом недоуменно переглянулись – на нашей памяти ничего похожего никто не носил.
Ванг ссыпал украшение в шкатулку, закрыл ее и понес на кухню. Там поставил на полку повыше, порылся по ящикам, достал пару ложек и царственно обвел рукой стол.
– Ты что будешь? Я кулеш. Давай из горшка, тарелки искать неохота.
Я кивнул и пошел разжигать плиту и наливать чайник. Вангу надо, чтобы наесться, больше, чем мне, а из одного горшка он непроизвольно ест ложка за ложкой в очередь, так что пусть начнет один.
Мы пили кофе, когда пришел Петеан с пустой кружкой из-под бульона.
– Пришлось дать ей обезболивающего, – сказал он, – теперь уснула. Ох, сколько еды. Чистая ложка есть?
Он тоже пренебрег тарелкой.
– Шкатулку нашли? – спросил он, быстро, но деликатно работая ложкой.
– Нашли, только не поняли, что это. Что доктору сказать?
– А где она?
Ванг кивнул в сторону полки. Старичок доел кашу из маленького горшочка, потянулся за шкатулкой и поставил на столе перед собой.
– Такое уж, наверное, скоро семьдесят лет, как не носят, – задумчиво сказал он.
Он покопался в шкатулке, ухватил и потянул с двух сторон одинаковые розетки с прозрачным камнем в центре, чуть нахмурился, и груда цепочек, резных деталей и завитушек начала расправляться прямо в воздухе, обтекая невидимую женскую голову и плечи. Диадема с розетками на висках (за которые Петеан и вытащил ее из шкатулки), от розеток несколько нитей пробегали под подбородком, резные узоры шлемом покрывали затылок, ложились на плечи, сходились впереди на груди бусами во много переплетенных рядов. Вот уж точно капюшон с нагрудником.
– Розовое золото, корунды, белый изумруд, алмазов немножко – их тогда не носили, а у меня белых изумрудов не хватало, я внизу через один пустил…
– А кто это носил? – спросил я.
– Реми, – ответил Петеан и бережно ссыпал сверкающую груду в шкатулку, – тогда женам магов тоже полагалось носить черное. Но дозволялось одно украшение. Вот мы и… изгалялись. Молодые были, глупые. Она его не очень любила, тяжелое все-таки и волосы приминало.
Ванг кивнул.
– Да уж, тут с моим кольцом чего и соваться… Штурман, пойдешь со мной?
Я отказался. Я очень хотел домой. У меня лежала неоконченная работа.
– Только, пожалуйста, зайдите ко мне еще… завтра или послезавтра, – вдруг сказал Петеан, – нам надо еще многое обсудить.
Меня передернуло. Но – сам того не желая – я вдруг понял, что приду. Ведь Петеан был со мной одного поля ягода – тот, кому без его согласия насыпали в жизнь чудес и проклятий. И он же как-то с этим справлялся. И он, и его дети.
– А почему в детской столько матрасиков? – непроизвольно спросил я.
– Так я же говорил, – рассеянно ответил старичок, – что бедняжка Реми умерла родами. Их родилось двадцать шесть. Двадцать шесть. Я… я даже имен им не давал, пока не появилась Локи и не начала мне с ними помогать. Я их держал в теле Моста, спящими. Это… долгая история, мальчики. Они сейчас с Колумом, уже большие.
– Юнги Навигатора? – спросил Ванг. – Я о них слышал. Но им же… Им же лет по тринадцать.
– Так они же в Мосту не росли, – ответил старичок, – сорок с лишним лет. Теперь растут чуть быстрее обычного, конечно.
– Ох, нет, я домой, – сказал я нервно.
– Я отнесу шкатулку и вернусь сюда, – решил Ванг, потом покосился на меня, – а завтра жди. Мне что-то от тебя надо, но сам не соображу пока что.
Я пожал плечами.
– Завтра – не знаю, но я приду, – сказал я Петеану. Он понимающе кивнул.
И я ушел домой. Как был, в Петеановой мантии.
Я спал почти сутки. Просыпался, нетвердым шагом доходил до кухни, выпивал кружку ледяной воды из ведра, шел назад, ложился и еще не касался подушки, как передо мной вставало искаженное гневом лицо Вигера.
– Идите к морскому черту, – мягко говорил я, – к морскому, морскому, морскому, черту, черту, черту…
Тут я снова вставал – выпитая вода просилась наружу, за ставнями белел следующий день, Вигер оставался в прошлом. Я ведь был уверен, там и тогда, что он меня убьет. Это было что? – попытка самоубийства? Окончательная потеря страха тем, кому было нечего терять. А Вигеру было что терять? Не знаю. Все, что я мог, это держать в себе ровное, холодное безмолвие, не давая взлетающим искрам сконцентрироваться ни во что пригодное к движению. Здесь нет никакой магии. Никаких энергий. Только огромная ледяная пустота. Нечего зажечь. Нечего встряхнуть. Нечем закрутить вихрь. Я не буду тем, кем вы меня хотите сделать. Пусть вода горит в ваших ртах, пусть лодка рассыпается под вашими ногами.
Я снова отправился пить. Вигер – это не такие плохие сны, последний из трех учителей просто пытался заставить меня сделать хоть что-нибудь. Не знаю, чего добивались первые двое. Не знаю, для чего можно начинать обучение подростка магии с удушения кошки узлом воздуха. Нет, я не буду думать об этом в подробностях. Не буду. Возможно, все это затеяли затем, чтобы слушать историю, теорию и методологию магии было как можно радостнее? Не думаю, что кто-то из моих знакомых способен воспроизвести наизусть весь пакет документации, подлежащий подаче при заявке в Конклав на визирование новой манипуляции. А я могу.
Вигер тряс меня за плечи, я висел в воздухе, голова болталась.
– Идите на дно, – бормотал я между позывами рвоты, – идите на дно…
Когда я окончательно проснулся, вечерело. На кухне была только каша, которую варил брат – уже не знаю, сколько дней назад. Я ее понюхал и отставил в сторонку. Раз все равно выходить из дома, пойду-ка я к Петеану.
Я добрел до первой попавшейся харчевни, набрал еды в долг – меня тут хорошо знают, как это ни забавно звучит, – и бегом вернулся домой. Не сейчас. Надо переварить предыдущий вдох сведений обо мне. Пока самым значимым казалась легкость на месте вины перед его величеством. Я больше не огромное разочарование, не позор семьи, не неудачный первенец и даже не тот, кто отказался от учебы, хотя были предоставлены все возможности… Я продукт отцовских экспериментов, плата за кое-какие выгоды.
Наконец уже можно не стыдиться за то отвращение, которое я испытываю ко всему, что относится к королевскому дому. Я поел в темной кухне, зажег над рабочим столом белый фонарик – тот горел хорошо, успел набраться света за те дни, когда я не работал; вернулся развести еще туши, сел и стал работать.
И вот наконец можно обсудить мою работу. Я собираю как можно более полную карту Моста и окрестностей. Меня не интересуют лоции, их сбором и каталогизацией есть и кроме меня кому заняться. А вот карты сухопутных окрестностей Моста не систематизировались несколько сотен лет. Насколько мне известно, акциз на ввоз и вывоз товаров с Моста нерезидентами был введен как раз где-то полтысячелетия назад, во время предпредыдущей династии. Что, по всей видимости, радикально обогатило семьи перекупщиков и постепенно сузило поток сквозных путешественников. Соответственно, упала нужда в сквозных картах. Карты местностей за Южным и Северным мысом купить всегда было легко, а на Мосту люди предпочитали брать проводника из местных. Карта дорога. А главное, конструирование такой карты, которая была бы верной при смене направления движения, на Мосту совсем не просто. Даже если говорить о Белой башне и стоящей прямо напротив нее Принцессиной (когда-то, может быть, там действительно жила какая-нибудь принцесса; сейчас там ювелирный магазин и охраняемый склад на верхних этажах). Если обходить Белую башню, идя с юга, по внутренней стороне Моста, то башни там нет. А стоит очень небольшое зданьице, в котором торгуют тканями и бумагой.
Я знаю около трехсот таких мест. В большую часть из них я сходил. Люди совершенно не удивляются, когда кто-то с незапоминающимся лицом спрашивает у них дорогу, на Мосту все время кто-то спрашивает дорогу. Так вот, на тушевых, одноцветных картах накладывающиеся строения так и рисуют – одно на другом, двумя очень разными пунктирами, причем шрифт пунктира зависит от того, с какой стороны следует подходить, чтобы найти искомое здание. На цветных картах, которых у меня всего две, пунктир еще будет зеленым или синим, в зависимости от того, с Севера или с Юга мы должны подходить. Красным помечались небольшие объекты, трудно судить сейчас, по какому принципу. Основной цвет рисунка даже на цветной карте был черный, обычно лаковой тушью, которая еще сто лет назад считалась самым надежным красителем. Требования к бумаге и краске сильно упростились с появлением ламинирующего устройства – два валика, сквозь которые несколько раз осторожно пропускают едва высохший документ, пропитывают его гибкой липкой прозрачной субстанцией. После прохождения сквозь валики документ развешивают на солнечном месте. Прищепки тоже нужны особые, с очень плоскими и гладкими сжимающимися поверхностями, и за несколько суток сушки их следует несколько раз переставлять. Если все сделать аккуратно, то документ можно топить, бросать в огонь, складывать в несколько раз, и он не утеряет ни единой буквы.
Ламинатор я купил около шести лет назад, он был слегка неисправен, но удалось починить. Для этой покупки мне пришлось выгрести все свои запасы и обратиться за одолжением в финансовую канцелярию Короны. Ссуду мне дали, причем беспроцентную, но мое содержание с тех пор уменьшилось вдвое – канцелярия сама себе возвращает занятые у нее деньги. Я не возражаю.
Карты же купить удается редко – там, где их хранят, они обычно знаменуют собой древность семьи либо какие-то семейные же обстоятельства. Где их не хранят, их нет. Запас университетских карт находится в вопиющем состоянии, и, собственно, первой моей работой было копирование с предоставлением ламинированной копии карт библиотеки университета. Нужно ли говорить, что в этом случае я делал две копии. И ламинировал, само собой, обе.
Примерно три с половиной квадратные мили в отношении 1:10 000 спустя ко мне зашел судебный протоколист и потребовал подписаться под амнистией. Амнистии бывают примерно раз в три-четыре года, а по закону амнистию дарует королевская семья в целом (чтобы избежать возможности смены решения при переходе царствования), так что Принц-Затворник там тоже значится. Законом никак не оговаривается существование не признанных юридически королевских детей, так что отменить амнистию у меня никаких шансов нет, но подмахнуть ее я должен. Не то чтобы именно эта обязанность меня как-то тяготила.
Между тем амнистировали-то не кого иного, как Колума Навигатора. Протоколист в ответ на осторожно выраженное недоумение скрипнул зубами и сообщил, что семьи моряков, оставшихся за Четвертой Аркой, и приезжие, нуждающиеся в возвращении за нее, несколько дней писали прошения, толклись на всех приемах и добились-таки своего, так что было достигнуто неофициальное соглашение – Навигатор пробивает закрытые лоции, разводит всех застрявших по домам и больше ничего не взрывает, ну а ему амнистию. Минус приемную принцессу Алкесту выносят навечно из признанных королевских детей, так что – протоколист этого не сказал, но я подумал – нас с ней становится двое. Малышка Алкеста вышла замуж очень рано, лет в восемнадцать, и как-то скоропостижно, до меня доносились очень смутные отголоски, ну и Ванг, как всегда, со своими песнями о том, как прекрасен Навигатор и какая они чудесная пара. Он ее старше на чертову прорву лет, но моряки, особенно кто ходит далеко, стареют медленно.
Я подумал, не сходить ли к Петеану – обрадовать; но решил, что ему и без меня скажут, а видеться я был еще не готов. Чувствовать себя стремительно собирающейся головоломкой в чем-то даже приятно, но сильно теряется ощущение себя самого. А тому, кто не может даже узнать себя в зеркале, ощущение себя важно как никому. Если я себя потеряю, никто не найдет.
И что вы думаете? Он сам ко мне пришел.
Он не просто так пришел, а принес две карты, да. Карту этажей третьего и четвертого быков. На ней был номер, из которого легко было догадаться, что таких карт было столько же, сколько Арок, и входящие и исходящие стрелки со знакомыми обозначениями переходов. Нам, похоже, с Вангом еще повезло, что в походе к Адмиралтейству нас ни разу не выкинуло в заблокированный этаж. О втором подвальном этаже, между, собственно, обычным подвалом и этажом выхода к причалам у подножия быков, я вообще слышал впервые. Разметка лестниц стандартная; разметка тяжей, внутри Моста связывающих быки, стандартная; большие полусферы-выступы на обращенной к океану части быков опутаны (видимо, изнутри) сеткой тяжей похожего типа и-и-и… и обозначены как маяки. Это что же, они светились когда-то?
Вторая карта… Тут я поднял голову и обнаружил, что сижу на кухне, передо мной стоит чашка с горячим кофе, а Петеан наливает кофе себе в какую-то баночку, кажется из-под горчицы. Я сказал ему, где стоит запасная чашка (Ванг вечно ставит ее на самую верхнюю полку), и уткнулся обратно.
Итак, вторая карта, сложенная в несколько раз, испещренная неизвестными мне значками, помеченная как личная собственность королевского мага, с правом доступа членам королевской семьи и членам Совета Навигаторов…
– А откуда она у вас?
– Забыли забрать. Меня же даже из должности не выводили, не то чтобы дела передать. Его величество собрал срочный совет магов, в ту же ночь меня засунули под забвение, и все. Ну а вы член королевской семьи, я так и думал, что вы ее увидите.
– То есть она с защитой?
– Конечно, – спокойно ответил Петеан.
Карта в довольно-таки мелком разрешении охватывала не только Мост и берега, но и всю глубокую бухту до самого водопада. Чтобы ее увидеть всю, нам с Петеаном пришлось встать и держаться за верхние края через всю кухню.
– Смотрите, – сказал Петеан, – красная сплошная штриховка означает запрещение селиться. Красная пунктирная штриховка – запрещение селиться магам.
Красным были обведены глубины бухты, чем ближе к водопаду, тем гуще. И оба острова в бухте, где сейчас стояли особняки членов совета магов, тоже светились красным. Пунктира было больше, чем заливки.
Карта была сделана триста лет назад, скопирована с оригинала… Нет, с другой копии, семисот… семисотшестидесятитрехлетней. А та была скопирована с копии, у которой, видимо, дата отсутствовала, поскольку в легенде карты не значилась.
– А что, ее не хватились за полста-то лет? – удивленно спросил я.
– Я ее вообще нашел между протоколами, – мрачно ответил Петеан, – сложенную, как видите, в шестнадцать раз, хорошо еще, что бумага крепкая.
– Скопировать оставите? – жадно спросил я и задумался. Один к одному в ламинатор она не пройдет. Можно, конечно, отдельными листами, пронумеровать и сшить уже заламинированные…
– Это конечно, – терпеливо сказал Петеан, – у меня, собственно, к вам, э-э-э… вопрос. Вам не попадались карты расселения бухты? За любой период? А то, как вы видите, все красно, жилья всего ничего, из причалов только каменные, возле самого Моста. А вот кое-какие ингредиенты… которые сейчас фактически только на столах маги выращивают, видите, вот, вот? Целыми огородами же обозначены.
Действительно, вдоль узеньких полосок пологого берега, что лежали кое-где выше линии прилива, тянулись пометки, не похожие ни на жилье, ни на склады, ни на любые другие современные постройки. Кому сейчас в голову придет тратить место у Моста на огороды, когда можно поставить еще один склад или гостиницу? Или закрепить причал?
– Мне бы сравнить, – извиняющимся голосом сказал Петеан, – когда на берегу начали жить, а лучше – когда люпину и антисии перестало хватать магии.
– С первым, наверное, помогу, – сказал я, повспоминав, – что-то такое было. Надо вспомнить только, в каком ящике. А вот насчет второго я даже не знаю, о чем вы.
Петеан жалобно заозирался, ища слова, и вдруг уставился в окно.
– Да-да, – сказал он, приободрившись, – как удачно. Давайте карту сложим, и я вам покажу кое-что.
Мы бережно в четыре руки сложили карту, я отнес ее вместе со схемой этажей в кабинет и там убрал в ящик с неоткопированным материалом.
Вернувшись, я обнаружил, что старичок влез на табурет и откручивает верхний шпингалет старой деревянной рамы.
– А вы ее на себя не уроните? Я, хм… вообще не знаю, открывается она или нет.
– Должна открыться, – пропыхтел Петеан, – только петли затянуло… Вот, все. Интересно, что вас поселили в доме окнами в бухту. Магам вообще-то нежелательно.
– Я не маг, – сказал я.
– Ах, дело же не в профессии, а в уязвимости. Впрочем, я думаю, сейчас эта традиция… Скорее пережиток, и все по той же причине.
Он поманил меня рукой, мы встали у окна плечом к плечу. Действительно, мы с ним были примерно одного роста. Надо запомнить – я небольшой.
Петеан смотрел в окно на бухту. Я тоже посмотрел туда – привычный пейзаж, – затем недоуменно поглядел на него.
– Так, – сказал он, – они вас даже смотреть не научили? Чем они занимались с вами? Ой, простите, простите меня, дурака старого…
Он быстро повернулся к столу, схватил и подал мне недопитый кофе. Я выпил, лязгнув зубами о край чашки.
– Ой, ой, – горестно пробормотал Петеан.
Мы помолчали.
– Так, – сказал он еще раз, – так… Пожалуй… Вы когда-нибудь ощущали встречный ветер? Лицом и телом?
Я покосился на него. На Мосту невозможно выйти из дома, чтобы не попасть в ветер.
– Так вот, лицом и всем телом. Только не осязание, а зрение. Лицом и всем телом. М? – Он приглашающе показал на бухту.
– Это правда не сложно. Смотрите.
Ну, я и посмотрел. И ничего не получилось. Все те же светло-коричневые обрывы, все та же зеленоватая вода. День был не солнечный, так что золотистых бликов по воде не бежало. Все та же белая полоска водопада в дальнем конце бухты. Но… Белизна падающей воды была какая-то не белая. Как будто немного светло-зеленого, то есть светло-сиреневого… нет, светло-зеленого. Нет, темно-фиолетовый, такой темный, что белее белого. И разводы, кляксы этой фиолетовой белизны тянулись почти до островов. Как молока налито в зеленую тушь.
Я заморгал – фиолетовое резало глаза.
– Ну вот, – пожал плечами Петеан, – всего-то делов.
Вокруг него вились длинными прозрачными лентами цепочки символов, знаки и пунктиры, вращающиеся по разным орбитам, отливая то серебром, то нежной холодной зеленью, то искря темно-фиолетовой белизной.
– Ага, – добавил он, – и это тоже легко. Только читать их вы пока не умеете, но и это совершенно не сложно. Но как? – Он запнулся. – Нет, нет. Вернемся к окну. Океанская вода быстро разрушает заряд магии. Сейчас отлив, и то едва-едва доходит до островов. А на картине в Совете Капитанов изображен корабль, подходящий к Мосту извне, и между быками вода не зеленая, а белая.
– А-а, – сказал я и прищурился, – тогда же… Этого должна была бы быть полная бухта? Нам в детстве строго запрещали кататься на лодке в бухту глубже островов. Оно… Токсичное?
– Чем больше магическая емкость, тем сильнее, – ответил Петеан, – наша Локи могла бы под струю водопада засунуть руку… пока у нее была рука. И ничего бы не ощутила, кроме воды. А вот вам, я думаю, даже близко подплыть бы не удалось, там же взвесь висит в воздухе.
– Красный пунктир, – сказал я.
– Вот-вот, – ответил старичок.
– А что оно делает с Мостом, когда доходит до него? – спросил я, нахмурившись. Едва видимые разводы текли между островами, исчезая в тени берега.
– Думаю, что кормит, – тихо ответил Петеан.
В коридоре послышался шум, кто-то барабанил в дверь. Хотя, впрочем, не кто-то, а совершенно ясно кто.
– Брат пришел, – сказал я Петеану, – вы не поставите еще воды для кофе, пока я схожу открою?
В дверь ввалились сразу трое: Ванг и пара мичманов, один без треуголки, второй висел у брата на плече и был бледен как полотно.
Ванг пропустил мичманов вперед, обернулся и запер дверь.
– Вот теперь мы точно уйдем только по переходу, – сказал он, – слушай, штурман, а… о, бонефикус Навиген! Как кстати! У Айрена нехорошая рана, вы не посмотрите?
– О, конечно, – ответил Петеан с каким-то явным облегчением, – несите-ка… Где можно положить?
– В спальню, – отозвался я.
Раненого мичмана уложили на мою кровать, Петеан размял руки и вытянул их над мичманом.
– Экхм, кхм, да… Да… Ого, это ведь, наверное, больно… Держитесь, юноша, так… А теперь дайте-ка ему что-нибудь закусить…
Ванг высунулся у меня из-за плеча и воткнул раненому в рот свернутый комком рукав кителя.
Раненый взвыл и выгнулся дугой, застонал, скрючился и вдруг заплакал.
Петеан погладил его по голове с победным видом.
– Все, все, сейчас он отлежится полчаса и будет как новенький. Но нужно покормить, кровопотеря большая. Боль сейчас пройдет.
Он посмотрел на меня и сконфузился.
– Извините. Я после… После беды с Локи так разуверился в собственных навыках. Ничего ведь не лечил годами, кроме разбитых коленок и носов у младших.
– Ванг, – сказал я, – пожрать тогда есть только раненому. Но еще печенье.
– Печеньки, – жадно ответил брат, – печеньки!
Взрослый человек, капитан с патентом. Печеньки.

Бывший раненый умылся и с аппетитом ел мой ужин, Ванг разливал кофе, второй мичман – я его вспомнил, Жур – подбрасывал угля в огонь под чайником. Петеан тихо улыбался из дальнего угла, предусмотрительно держа в руках чашку и печенюшку. Мне досталась та самая баночка из-под горчицы, ну хоть кофе был свежим и горячим. Жур с непередаваемой улыбкой вытащил из-за пазухи мешочек, достал из него плоский цилиндрик, крутнул, нажал – и получил стакан.
– Что случилось-то? – спросил я.
Петеан как-то незаметно отобрал у Жура стаканчик и внимательно его складывал-раскладывал. Ванг быстро выхлебал кофе и отдал чашку бывшему раненому. Жур налил кофе в нее и в чашку Петеана, то есть Вангова чашка откочевала к раненому, а Петеанова (то есть, собственно, моя) – к Журу.
– Мы ходили в театр, – натянуто сказал Ванг.
Жур заржал.
– Если бы ты просто сидел в своей ложе, капитан, – сказал он ехидно, – а не шуршал за кулисами…
– Или если бы ты шуршал за теми кулисами, откуда уже не уходил со скандалом, – добавил бывший раненый, блестя глазами над стремительно пустеющей миской.
– Или хотя бы выкидывал того, кто завелся в гримерке на твоем месте, не через сцену.
Ванг пожал плечами.
– Если бы она не повисла на мне с криком «Ты вернулся!» – я бы просто ушел. Ну чего, место занято, я порядок знаю же.
Я не выдержал и тоже засмеялся. Сто первая история о том, как девушки вышибают брата из своей жизни, но при первом же его появлении на горизонте падают к нему назад в объятия, иногда ставя его в ужасно неудобное положение.
Ванг – человек-происшествие, так что девушек нетрудно понять… В обоих смыслах.
– Но как эти веселые вещи привели к проникающему ранению в живот? – сухо спросил Петеан.
– Тот парень, который полетел на сцену, оказался компаньоном Гайверов, – ответил Жур, – так что на нас сразу навалилась целая компания их, м-м, поддержки.
– В мое время даже за удар кинжалом повязали бы всех участников прямо на месте, – все таким же неприятным голосом продолжал маг, – а я сейчас работал с ударом шпагой, который невозможно нанести исподтишка. Среди бела дня. Офицера. Ударили шпагой. И… и вы бежали, то есть ни одна служба охраны Моста не вмешалась?
Ванг и его друзья переглянулись.
– Вмешалась, – ответил Жур, – мы от них, собственно… и бежали. Этих-то мы бы сами.
– Кто нынче начальники городской стражи?
– Слониф и этот, как его… Эбиен, – ответил Жур, – ну и Слониф ведь когда еще женил сына на гайверовской дочери, так что тут чего и спрашивать.
– Вот как-то такого-то я не ожидал, – пробормотал Петеан, – а, мальчики, кто-нибудь из вас имеет какие-нибудь… м-м-м… предположения, что по поводу такого положения дел на Мосту думают его величество и их высочества?
Мичманы переглянулись с Вангом.
– Наследника я знавал, нормальный парень, толково организовал охрану всего Южного побережья, у него там мышь не пискнет, можно с золотом ночью пьяным ходить. Жена у него из каких-то очень простых, кстати, они там и живут, на Втором Юге недалеко, он их на Мост не возит.
Петеан кивнул.
– Авель, третий принц, – капитан, тоже вполне адекватный, – добавил Ванг, – а младшему еще только двадцать, вроде как где-то учится на выезде; где – мы не знаем.
– Почему Авель третий? – недоуменно спросил Жур.
– Потому что Принц-Затворник – первый.
– Ой, – сказал Жур и осторожно на меня покосился.
– Они не готовятся к царствованию, – тихо сказал Петеан, – и, значит, отец им все объяснил. Но другим домам Моста – нет, не объяснил. Это для меня новость.
– Не объяснил чего? – сузил глаза Ванг.
– Чем Истинный король отличается от обычного? – переспросил Петеан тоном учителя.
– Детерминанта у него на правление, – чуть ли не в один голос ответили мичманы.
– И еще рядом характеристик, но да, это – самая важная. Так вот, ближайший Истинный король – кто-то из детей Локи. Мы пока не знаем, кто именно, и его величество не знает. Конечно, он как мог старался, чтобы ее дети вообще на свет не появились или появились бы попозже… С этим, кстати, удалось довольно долго тянуть. Но они рождены, они растут, детерминанта определена добрых пятьдесят лет назад. Королевский дом не будет бороться с детерминантой, они жить хотят. А Гайверов подставить – почему бы нет? Вот чего я не ожидал. Нет, не ожидал…
– Ничего не понимаю, – ошарашенно пробормотал Ванг.
Мичманы переглянулись и дружно кивнули.
– Мы тоже не понимаем.
– Это… Та история со старым королем? – уточнил я.
– Ну конечно, – ответил Петеан, – это все даже не тайна, ну от кого можно на Мосту скрыть детерминанту?
– А нам, – сварливо сказал Ванг, – нам объяснить?
Петеан вздохнул.
– Никто не знал, что магическая манипуляция по увеличению магической емкости, которую я когда-то придумал, увеличивает ее не только самому подопытному, но и всем его уже существующим, – он покосился на меня, – потомкам. Когда меня заставили этой манипуляции подвергнуться самому, мне стало никогда не поймать рыбу. Это, собственно, ерунда. Я ж не рыбак. А мой второй сын стал будущим отцом Истинного короля. Он был еще подростком тогда. Сидел на занятии, бонефицента Гердина посмотрела на него и упала в обморок. Ну, и с младшим… младшими детьми тоже все стало сложно.
Молодые моряки хором выдохнули.
– Ничего себе! И?
– Ну, меня тут же, в ту же ночь, сместили с должности королевского мага и накрыли заклятием забвения. Детям разрешили меня навещать… Тем более у меня в ту же ночь умерла жена, было очень… сложно. Колума это не сильно задело, он как ходил тогда мичманом – как вы сейчас, – так и дальше ходил, собственно.
– Это Навигатор? – спросил Жур. – Так это… А у вас для МОЕГО отца не найдется этой вашей манипуляции? Я тоже хочу лоции открывать!
Петеан вытаращился на Жура, потом потер лоб.
– А вот не знаю. Может быть. А может быть и нет. У нас в фамилии Навигаторы и раньше были, и не по одному в семью.
– И у меня был в семье Навигатор, – похвастался бывший раненый, – но давно так. Портрет у отца в кабинете висит.
– Так это что – способность такая, а не титул? – удивился Ванг.
– Конечно, – тоже удивился старичок.
– А у кого детей еще нет? – жадно спросил бывший раненый.
– Если точно-точно нет детей, то пожалуйста, рискуешь только собой, – вежливо ответил Петеан.
– Я хочу!
– Айрен, тебе ж говорят – просто емкость растет, а выскочит ли вот какая конкретная способность – никто не обещает, – осадил его Ванг.
– Да, да, – согласился Петеан.
– То есть про Навигатора я примерно понимаю, – сказал Жур, – а второй ваш сын?
– Бран. Он и учился на мага. И был очень, очень талантливым. И… когда на него это свалилось, его, в сущности, выгнали с учебы.
Петеан помолчал.
– Магом-то он стал. Но… Совершенно не тем, что мы обычно называем «маг». Долго объяснять. Как он нашел Локи – тоже отдельная история. И дети в итоге все-таки родились. И два года назад мы нашли его мертвым. На пороге нашего дома. Мы так и не знаем, кто его убил.
Айрен потряс головой.
– Если у него была детерминанта стать королем…
– Не стать королем. Стать отцом короля, – быстро уточнил Жур. – А кто из детей?
– А у них детерминанта у обоих очень маленькая. Такая, средняя моряцкая, как у Колума. Неудивительно, мать-то у них совсем не детерминирована. Так что неизвестно, кто из них. Король, ну, по его словам, собирался усыновить обоих. Я точно не знаю, может быть, он планировал их переженить со своими внуками.
– А что вы тогда их забрали? – удивился Айрен.
– Нас очень тревожили те люди, которые служат в яслях последнее время. Это… не лучшие люди.
Жур, который долго молчал и хмурился, наконец сказал:
– То есть королевский дом действует по принципу «не можешь выиграть – сделай, чтобы другие проиграли»?
– Похоже на то, – отозвался Петеан.
– И… хм… если детерминанта была только на вашем покойном сыне… а на детях ничего не видно… То теперь Гайверы могут понять, что их толкают на рожон… только если им кто-нибудь скажет? Причем кто-то такой, кому они поверят?
– Причем с последним вообще-то негусто, – хмыкнул Петеан, – в целом в уме его величеству не откажешь.
– Но раз у детей отцовская детерминанта, – уточнил Айрен, – им же ничего не грозит?
– Одному из них не грозит смерть до коронации, – сухо ответил Петеан, – и мы не знаем кому.
Ванг задумчиво почесал лоб.
– Так я лучше понимаю, что делают король и наследник, а то это последнее время выглядело как… как приглашение к перевороту какое-то. Но я все еще не понимаю, что в этом раскладе делать нам. Мы же служивые, нам надо делом заниматься. Я уже готов на внешний корабль наняться, сколько уже сижу на Мосту.
– А чего тут думать, – вмешался Айрен, – раз есть Истинный король, так надо ему идти служить.
– А кто?
– Дык какая разница, – спокойно добавил Жур, – кто из детей, если они оба у Навигатора. К нему и надо идти как к регенту.
– Ну, это вы как-то махнули, – возразил Петеан, – действующее царствование еще никуда не делось.
Жур спокойно на него посмотрел.
– Да вы сами-то в это верите?
– Но… – растерялся старичок.
– Не бойтесь, – успокоил его Ванг, – мы же не злоумышляем. Вон, штурман свидетель, никакого зла королевской семье не желаем. А к кому пойти служить – так это дело добровольное. Разве что если война… – Тут он посмотрел на Петеана и совсем другим голосом добавил: – Так это для тех, кто присягу давал!
Пока Петеан, потеряв дар речи, таращился на Ванга, брат окинул соколиным оком стол, убедился, что закончилось даже печенье, и решил:
– Однако с провиантом беда. Надо отступать. Штурман, ты мне покажешь, как там в твоем переходе замки открывать? От Библиотекаря две линии к бухте – офицерский дом, там наймемся в нужную сторону.
– А как ты к Библиотекарской-то отсюда попадешь? – недоверчиво спросил Айрен.
– У меня тут есть лоцман по Мосту, – веско ответил брат, – туда попасть не хитро, хитро наняться куда нужно, лоция-то закрыта.
– Ну, я знаю одного парня, который знает одного перекупщика, который регулярно с Навигаторской верфи продает товар, – высказался Жур, – если ты именно об этом.
– Я об этом, – твердо сказал Ванг.
– Колуму-то я и написать могу, – вмешался старичок, – но вы уверены, что вам именно туда нужно?
Моряки уставились на него.
– А…
– Я просил Колума прислать мне двух-трех молодых людей, моряков или караванщиков. А он все говорит, что у него свободных рук нет. Так что… можно просто представить себе, что вы туда съездили и вернулись.
– А что делать? – серьезно спросил Жур.
Я отметил для себя, что с какого-то момента их тон в разговоре с Петеаном изменился. Он все еще был для них сухоходом. Но еще час назад с ним говорили как со знающим, но сторонним консультантом. А сейчас – как с представителем какого-то штаба. Он не отдавал приказов, но в его вводных уже не сомневались. Конкретно за этим столом царствование уже сменилось. Кстати, еще вопрос, заметил ли это сам Петеан. С таким-то сомнамбулическим говорением правды направо и налево как он оказался в королевских магах, интересно?
Тем временем Петеан держал паузу. Мялся и вздыхал. Мичманы и Ванг молчали тоже, со все более заинтересованным видом. Наконец старичок разродился:
– Нужна экспедиция на Гору. Но я пока в толк не возьму, как туда попасть. Я, собственно, как здесь и оказался… – И он виновато посмотрел на меня.
– Так ведь никак, – недоуменно ответил я. И вдруг озадачился. Неужели вот это «никак», которое для меня само собой разумеется, – это как для Навигена смотреть на магию и видеть ее; то, о чем тебе просто не приходит в голову, что другие могут и не знать?
– Ну, у вас же столько карт. Неужели ни с одного Севера, ни с одного Юга нельзя подняться на Гору?
– Ни на одном Севере и ни на одном Юге Горы нет, – ответил я, видя, как округляются глаза у всех четверых моих собеседников, – только гряда, через которую переваливает дорога от Моста. Если обойти гряду с запада, там будет внутренняя местность того Юга или Севера, и она всегда относительно ровная. Ближайшие сто – сто пятьдесят миль от гряды, где проходит дорога на Мост. Другие гряды бывают, конечно. Но Гора есть только над бухтой. А отсюда она неприступна.
Моряки переглянулись.
– Это задача, – сказал Ванг, – и мы ею займемся.
Он встал, кивнул товарищам, они молча засобирались. Айрен подошел к Петеану, тихонько поблагодарил его за лечение.
– Мы придем, когда поймем, как это сделать, – сказал Ванг, – или через неделю. Не может быть такого, чтобы туда никто не забирался.
Я проводил их до перехода, показал, как орудовать замком. Они ушли, странно собранные и сосредоточенные. Я вернулся к Петеану, который сидел над охапкой ламинированных копий Северов и бережно листал их.
– Действительно. Горы нет. А я так надеялся. Но что же делать?
– Зачем вам на Гору-то? – тихо спросил я.
– Мост может развалиться в любой момент, – печально ответил старичок, – что-то происходит с потоком силы, который его поддерживает. Я должен понять что. Это явно не Локи виновата, тем более Мост начал слабеть уже давно.
Он покачал головой.
– Но самое серьезное – это что сам я не смогу поехать. Мне же… вообще-то очень много лет. Меня поддерживает мой дом, который тоже – часть Моста, поддерживает магия, а она тоже нуждается в силе. Мне нельзя удаляться от Моста, я так думаю, мне даже на виадук подниматься не стоит. Раньше туда вообще-то собирался Бран… В общем, они поедут одни.
– Они ведь даже не увидят, на что надо смотреть, – угрюмо сказал я, – у вас есть маг, которого можно позвать в эту вашу… экспедицию?
– Только вы, ваше высочество, – твердо ответил старичок, – и то только в том случае, если вы согласитесь учиться.
Хм, а я еще считал Навигена наивным.
– А почему именно сейчас? – упрямо спросил я.
– Во-первых, люди подвернулись. Так-то после смерти Брана я даже не думал в ту сторону, но юный капитан показался мне подходящим человеком, да и Грюнер его очень рекомендует. Ему нужно дело, дело у меня есть. А во-вторых, ваше высочество, – Мост же… жалко. Я встревожен давно, но такого, как на Печальной площади, еще не было. Локи, конечно, девушка с особенностями. Но даже я от нее не ждал… Настолько впечатляющих эффектов.
– Вы думаете, она знала, что делает?
– Не имею ни малейшего представления, – сознался Навиген, – но, хм, не исключаю. Могла.
Петеан наконец тоже ушел. Я сходил за едой, натаскал воды и всячески собирался с духом, чтобы решить, как же мне скопировать большую карту?
Сначала я развесил ее на струне, на той самой, где обычно развешиваю ламинированные копии. Пришлось добавить полдесятка прищепок. Не то чтобы я надеялся скопировать карту из этого положения, но так мне было удобнее думать. Я весь вечер сидел перед ней на полу и разглядывал.
Утро, собственно, прошло в том же положении, но с чашкой кофе. Где-то к полудню у меня сформировалось что-то в голове, с чем можно было начинать работать, – и я отправился по лавкам. Благо этого добра на Мосту достаточно. Долго ли, коротко ли, но я приволок домой два оконных стекла и четыре гобеленных зажима.
О, гобеленный зажим. Если бы я искал вещь там, где ее используют, – на поиски ушло бы, наверное, года три. Но четырьмя поперечными улицами к Югу стоит замечательный оптовый склад инструмента. Купить там все равно ничего нельзя, если берешь меньше десятка ящиков; а вот с разузнать, как называется вот-такая-штука, нам от вас привезли их уже год назад, а накладная со старым кладовщиком ушла, и как ее вносить – мы и в толк не возьмем… Ну и оставить приказчикам что-то в благодарность – это понятно. Не золото; бестолковые помощники кладовщиков не ходят с золотом, так что я наменял мелких монет. И из оптового склада тут же побежал в ковровый магазин, узнавать, где они берут оборудование для ремонтов. Понятно, на Мосту никто не ткет ковров. Но не гонять же груз туда-сюда ради каждой дырочки? И станки, в небольшом, конечно, количестве, но в продаже есть. У торговца тяжелыми швейными принадлежностями и было-то четыре зажима, вот я все и забрал. Было бы шесть – забрал бы шесть.
Гобеленный зажим крепится, как обычные тиски, к столу. Два с одной стороны стола, два с другой. В зажим обычно вставляется ткань или ковер. Я вложил два стекла, между которыми как раз и лежала карта. Она, разумеется, вся не поместилась, оконное стекло закрыло королевскую карту в высоту, а в ширину взяло едва ли четверть. Но в том-то и штука именно гобеленного зажима – верхнюю губу с нижней соединяет широченное кованое кольцо, в которое можно вложить почти целый ковер, свернутый рулоном. Чтобы растягивать над столом не весь гобелен, ковер или там… не знаю, знамя или парус, а только тот кусок, над которым будут работать вышивальщицы или ремонтники. И передвигать по мере необходимости. Бумажный рулон поместился вообще без проблем.
Тут снова забежали брат с Айреном, принесли какие-то мешки и сложили в коридоре. Брат осмотрел устройство для копирования и осторожно спросил, что я собираюсь делать с этой совершенно белой бумагой. Да-да. Мы позвали мичмана – и тот тоже не видел карты. Я рассказал им, что карта с защитой… И вдруг Ванг аж затрясся.
– Серьезно? Вся бухта? С Горой и мысами?
– Да, конечно.
– Ты можешь сделать отдельно, для нас, копии верхних гряд обоих мысов? Я облазил уже все доступные библиотеки, Жур сейчас сидит в какой-то частной, то ли найдет что, то ли нет. А она вот она.
– Оба мыса. Верхняя часть, – задумался я, – так, тут только Юг сейчас открыт, дай посмотрю… Карту нарисовать можно, это, думаю, займет дней пять. Но. Тебе зачем? Ты хочешь выбрать дорогу на Гору?
– Конечно.
– По Югу не пройти точно, тут, э-э-э, ох, тебе же не видно, – сказал я с досадой и побарабанил пальцами по стеклу, – тут в двух местах трещины… – я взял с полки линейку, – одна сажени три, другая около пяти саженей, и они обе до воды. И вот здесь обрыв, м-м-м, сейчас посчитаю, ну, видимо, большой, смотри… Так, то есть ладно, не смотри, что толку… Большой обрыв, на три линии, а линия ставится на сажени две-три в высоту.
– Обрыв мы пройдем, – нетерпеливо ответил брат, – а вот трещину – не знаю, я так не понимаю, без карты. Нарисуй, штурман. Очень нужно.
Как они ушли, я не видел. Вечером обнаружил, что вся посуда перемыта, воды натаскан полный бак и на столе стоит под каким-то старым одеялом горшок с густой ухой.
Наутро я вспомнил, что собирался вывесить за окно погреться на солнышке всю связку белых фонарей. У меня их пять. Обычно хватает, я же не сижу ночами напролет, а белого фонаря, настроенного на яркое свечение, хватает на полтора-два часа. Одни лежат возле стола и ждут вечера, другие висят за окошком, набираются солнечного света.
Или вам надо объяснить, что такое белый фонарь?
Это шар, полупрозрачный, небьющийся. Кто-то говорил мне, что они сделаны из того же материала, что и Мост, но Мост-то черный, а белые фонари потому и белые, что дымка в них белая. Ну и светятся они чисто белым, полуденным светом. На хороших домах обычно висит белый фонарь перед дверями, настроенный на половинное свечение. Как стемнеет – начинает светиться. После пасмурных дней белого фонаря хватает совсем ненадолго, а вот короткую летнюю ночь он может светить всю. Еще их как-то заряжают бонефикусы, это недешево, но тогда фонарь может ярко гореть в темное время и не тускнеть к утру по нескольку месяцев. Потом надо опять заряжать или терпеть, что светится не всю ночь, а только вечером.
Но перед домами вешают большие фонари, да еще и с выбитыми на них адресами – чтобы трудно было украсть и еще труднее продать. А мои, настольные, – маленькие, с кулак. И, само собой, заряжаю я их только сам, солнышком. Дом у меня на западной стороне Моста, окнами в бухту, так что за утренним солнцем мне приходится лезть на чердак и вывешивать всю сетку с фонарями в слуховое окошко. Пополудни надо будет перевесить, вечернее солнце бьет мне прямо в комнату.
Карта южного мыса для Ванга за два дня прорисована вчерне; теперь надо было аккуратно простроить все мелкие детали. Меж тем я думал про себя вот о чем. Допустим, они найдут, как пробраться по бровке мыса на Гору. Допустим. Что они там будут делать? Петеан ясно сказал: с ними нужно идти мне, и то при условии, что он мне толком все объяснит. Ни один уважающий себя бонефикус не полезет на девятисаженный обрыв. И я, кстати, тоже не полезу. И Петеана не пущу, даже если он вдруг и соберется.
Ладно, единственный способ не пустить Петеана – это взяться самому или найти кого-то себе на замену. Со вторым у меня совсем кисло, а первое – это надо идти к нему. А карту кто чертить будет?
Я спустился с чердака в некоторой растерянности. То ли вскакивать и бежать к Петеану, то ли дорисовывать Юг (по которому, как по мне, все равно не пройти), то ли вчерне срисовывать северную гряду, чтобы показать брату оба берега, а всерьез чертить только тот, где легче пробраться?
Рабочая комната, как всегда в погожее утро, была заполнена прозрачным рассеянным светом. Если открыть пару дверей, то сюда будет долетать полоса утреннего солнца из окна над входной дверью; а так доставало света, отраженного Горой и заливом. Светло, и глаза не режет. Для моей работы – лучше не придумаешь, не то что вечером, когда лучи шпарят прямо в глаза, пока солнце не закатится за Гору. И тогда надо держать ухо востро, потому что сначала-то солнце прячется за один из южных отрогов, и только глаза привыкнут к мягкому свету белого фонаря – и вдруг бац! – между телом Горы и отрогом снова стреляет солнечный свет.
Утром же сюрпризов не бывает. Ну, пасмурно – засветишь фонарь. Просветлело – погасишь. Так что я стоял, задумчиво глядя на стол, над которым между стеклами лежала защищенная карта. Вечером я закачу фонарик под стекла и буду работать на просвет. Сейчас можно держать вчерне сделанную копию рядом, сбоку и рисовать вприглядку. Но…
Я моргнул. Учиться у Петеана. Чему он еще научит. Стоять прямо, смотреть всем собой. И что я еще могу увидеть там, где было все привычно и усвоено? Я не хочу никаких приключений и изменений.
– Не хочу, – жалобно сказал я вслух, глядя, как над белым прямоугольником растянутой части карты поднимается прозрачное мерцание. Обрывистые берега южного мыса, резко обрезанные краем карты склоны Горы, цепочки цифр – глубины? – по заливу и объемный, многоцветный, испещренный пиктограммами, пронизанный внутренними структурами, увешанный, как праздничными шарами и флагами, вынесенными вверх пометками и комментариями – Мост. То есть примерно треть Моста и южный въезд. Там, где карта была свернута в рулон, прозрачное объемное видение комкалось и втягивалось под свернутую бумагу.
Я молча обошел карту, ткнул пальцем в первое попавшееся облачко комментариев, привязанное прозрачной нитью к глубинам Первой Арки.
Облачко приподнялось, раздулось, надпись увеличилась.
Вторая опреснительная станция, основное питание – внутренняя турбина 1А, дополнительное питание – сквозная энерголента 2-го уровня, аварийное питание не предусмотрено. 
Я отошел. Облачко уменьшилось и затерялось в мареве себе подобных. Я постоял перед картой еще некоторое – боюсь, непозволительно большое – время и кинулся к ящикам. У меня лежала еще стопка университетских карт, уже откопированных – последние, еще не возвращенные в основной архив.
Я почти успел воспрянуть духом, но пятая и небольшая, изорванная седьмая карты подтвердили мои опасения. Не только защищенная королевская карта. На обычных, рабочих картах тоже были – бывали. Существовали. Могли быть где угодно. В любой из уже откопированных мной со всем тщанием карт могли быть дополнительные, видимые только магическим зрением слои. Или просто пометки.
Какая разница.
Любая из сделанных мной копий могла оказаться неполной.
Любая.
Я вытащил ламинированные копии тех университетских карт, на которых были магические пометки, и переложил их на полку неоконченного вместе с оригиналами. Перебрал все оригиналы, которые вообще были у меня дома. В какой-то момент понял, что не вижу ничего над королевской картой и это значит, что… Значит, что все надо перебирать заново, по крайней мере с той карты, на которой была последняя найденная мной невидимая пометка (это была подпись «все наврано!» с полустершимся росчерком). Не смог заново рассмотреть видение над королевской картой; сбегал попить кофе, смог, перебрал все еще раз, косясь на прозрачный силуэт Моста над столом. Отсортировал те оригиналы, на которых не было никаких сюрпризов. И вдруг сообразил, что все равно, возможно, вижу не все. В полутемной комнате (солнце давно закатилось за Гору) единственным светлым пятном был реющий над столом цветной мираж. Я вскочил и побежал.
Хоть как-то я взял себя в руки уже перед Петеановой дверью. Несколько раз вздохнул, выдохнул и позвонил в колокольчик. Прошлый раз я был тут с братом и старыми капитанами, по их делу. А сейчас – сам и по своему. Если бы не Петеан, я бы так и не узнал, что моя работа имеет ужасный изъян. Может, мне и было бы спокойнее не знать. Но всю жизнь вкладывать душу в профанации? Ну нет.
Шаги послышались довольно быстро, но дверь не отворилась. Что-то брякнуло. Раздалось сердитое бормотание, металлический лязг. Еще несколько ударов, будто кто-то стучал по двери изнутри. Опять лязгнул металл, опять приглушенный голос, щелчок, лязганье – наконец дверь отворилась.
Передо мной стояла нахмуренная Локи. Ее освещал снизу фонарь, подвешенный в длинной сетке через шею. К правой руке ее был примотан черным кожаным ремешком острый железный штырь, а к левой – плоскогубцы за одну из ручек. Локи зацепила плоскогубцами сетку, в которой висел фонарь, и протянула его в мою сторону.
– Слушай, я тебя где-то видела, но не помню где, – сказала она, не делая ни малейшего движения, чтобы впустить меня в дом.
Я набрал в грудь воздуха и начал привычно объяснять свои обстоятельства, как вдруг сообразил, что она, кажется, имела в виду что-то неожиданно другое, и запнулся. Она воспользовалась паузой:
– Ничего подобного. Я отлично помню твое лицо и твои кудряшки. Но не помню, при каких обстоятельствах я тебя видела. У меня было… несколько сложных дней. Так где мы виделись?
КУДРЯШКИ?!
Так. Хорошо. Это потом.
– Ну, мы с капитанами приходили как раз тогда, когда у тебя культи воспалились. И меня доктор позвал помогать, когда тебя лечил. Хотя этого ты как раз, наверное, не помнишь. А! Мы еще с Петеаном обсуждали, какие тебе лекарства доктор оставил, ты уже в себе была и вот тогда точно могла меня видеть.
– А, точно, – она улыбнулась и посторонилась, – Петеан придет, наверное, уже скоро. Заходи, подождешь, заодно я тебя использую чайник раскочегарить.
Я зашел, занялся чайником на крошечной Петеановой кухне. Локи гремела чем-то в коридоре. Я пытался вспомнить, что она мне только что сказала обо мне – что помнит мое лицо. И еще что-то. Вылетело. Ну, разумеется, вылетело, я-то не нулевой восприимчивости к магии. Но. То есть ее можно было бы – будь у нее руки, – можно было бы попросить нарисовать мой портрет, например. И никто бы не запоминал этот портрет. Что она сказала, кроме лица, что-то очень смешное? Нет, не помню. А кстати, еще большой вопрос, не благо ли для меня, что этого никто не помнит. Может, у меня борода клочками – в мои годы явно на лице уже должно что-то расти. Или нос в пупырышках. Что-то неожиданное и смешное, но не унизительное. Ну и ладно. Пусть она за меня знает.
Локи вошла, села, удовлетворенно вздохнула.
– Все-таки заперла.
Я содрогнулся от стыда. Мне же задвинуть засов – два движения.
Локи присмотрелась ко мне, стоящему с чайником наперевес, и хмыкнула.
– Мне все равно надо учиться, не нервничай. Уже отлично, что я сейчас буду пить чай. Мне во-он в ту кружку.
У во-он той кружки была непривычной формы ручка. Как раз под одну клешню плоскогубцев. Судя по всему, Петеан помогает Локи приспособиться.
Она ловко наткнула на штырь маленькую булочку из корзинки и отправила в рот, аккуратно воткнула плоскогубцы в ручку кружки и отхлебнула чаю.
– Отлично. Итак, тебе нужен старый Навиген. Я могу чем-то помочь?
– А он как скоро придет?
– Вот, жду с минуты на минуту… Кстати, не пойдешь ли ты открыть дверь? Стучат.
Я открыл. Ввалился Ванг, отодвинул меня в сторону и заорал прямо от дверей:
– Петеан! Собирайтесь, срочно нужно!
– А его дома нет, вот ждем, – сказал я.
– Ох, – ответил Ванг и съехал спиной по стене, – Айрен свалился с обрыва, очень неудачно.
– Вы что, без карты полезли? – в ужасе спросил я.
– Ну, думали дорогу разведать. Так-то я вприглядку понял, что там только три места реально сложных. Если бы мы поставили леера… Где Петеан? – спросил он у появившейся в коридоре Локи.
– Он не сказал. Обещал к темноте вернуться.
– Я пойду его искать. Штурман, ты со мной?
– А куда?
Ванг задумался.
Я понял, что через пару секунд у него уже будет два или три гениальных плана. Но, к счастью, дверь деликатно скрипнула, и Петеан с очень мирным видом принялся вытирать ноги о половичок.
– Здравствуйте, молодые люди… Капитан, у вас усталый вид, что случилось?
Через очень недолгое время Локи похлопала меня по плечу плоскогубцами и сказала:
– Вообще-то чай еще не остыл, я думаю.
Я задвинул засов, и мы пошли пить чай.
Мы сидели молча. С одной стороны, интересно было бы узнать у Локи: как ее дети оказались в королевских яслях? Почему она считала нужным их такой ценой оттуда вытащить? Я, в конце концов, сам там вырос, вроде не такое плохое место для ребенка. Откуда она сама родом? Как попала на Мост? А с другой стороны, как-то она не похожа на человека, готового это все рассказывать.
– Я в библиотеку, – сказала она, допив чай, – если хочешь, тоже туда приходи, там кресла и светло. Но вообще и тут полка с книжками. Бывай.
Я долил в чашку свежего и пересел поближе к полке, подумав, как приятно наконец встретить кого-то еще менее общительного, чем ты сам.
Петеан вернулся часа через два. Локи уже не было и в библиотеке – видимо, ушла спать. Я хлопотал на кухне, а Петеан рассказывал как и что, совершенно не заморачиваясь кому. Тому, кто накладывает еду в тарелку и наливает чай – а Локи это или я, какая разница?.. Айрен сломал позвоночник в трех местах, остался жив чудом; сейчас здоров, но без памяти и пробудет там не меньше суток, а после будет слаб недели три. Сказывается предыдущее ранение. Магия магией, но нельзя же собрать человеку тело из одной магии, лепить заплатку на заплатку. Ванг с Журом понесли его потихонечку туда, где он будет отлеживаться, а завтра придут сюда.
Говорить со стариком о моих делах было очевидно бесполезно, он клевал носом. Я прогнал его спать, как ворчливая экономка, а сам принялся мыть посуду. Не оставлять же ее на Локи, ха-ха.
Домой я спать не пошел – а то утром прибегут эти двое или еще что случится, и я Петеана не поймаю. Вместо этого я уплелся в пустующую детскую, воспользовался стопкой детских матрасов и парой детских же одеял. Я и так сплю, свернувшись калачиком, так что особых неудобств не ждал. Ну, без подушки (может, они где и были, да как найдешь в темноте?). Одеяла, конечно, всю ночь расползались; под утро я наконец изловчился завернуться понадежнее и проснулся уже поздним утром, в залитой солнцем комнате, уткнувшись носом в стену.
На кухне стоял грохот: Локи побеждала чайник. Я сказал «привет», взглядом предложил помощь, она мотнула головой. Оставалось только повесить чайник на крючок и подтереть воду, пролитую в предыдущих попытках. Внимательно, не торопясь, она завела крюк штырем в подвеску чайника, осторожно убрала плоскогубцы и сунула штырь в кольцо на них. Что она делает? А, берет крышку.
Я тем временем нашел тряпку, кинул на пол и повозил ногой в самых мокрых местах. Ноги у Локи не хуже моих… Хотя нет, она же еще и хромает. Ну, с точки зрения вытереть лужу ногой я ее не обделю.
– Я огонь зажгу?
– А там угли должны быть в глубине, если затухло – тогда поможешь, – пропыхтела Локи, присев на корточки с зажатой в плоскогубцах лучиной, – а то правда долго…
Угли нашлись. В корзинке у Локи лежала гора свежих булок. К запаху чая вышел заспанный небритый Петеан. Абсолютно белая щетина внезапно делала его на вид гораздо старше, чем обычно. Ну и то сказать, если у него пятьдесят лет назад были взрослые сыновья… Маги стареют медленнее, но вопрос еще насколько?
Петеан взял булочку и чашку, я налил ему чаю и сел напротив. Локи, зажатая нами в дальний угол стола, спокойно прихлебывала из своей чашки.
Старичок слушал меня сочувственно.
– Я так думаю, университетские карты вам придется все перепроверить. Так, насколько я помню, невидимая информация попадается где-то на каждой пятой. Но что за дурак вас учил?.. Ладно, ладно, хотя это немыслимо, конечно.
– Но вы же были королевским магом, – спросил я, помявшись, – как получилось, что вы… настолько не такой, как все?
– Хе, – сказал Петеан, – тут видите какое дело. Королевские маги, в отличие от гильдейских бонефикусов, это были… своего рода выкидыши. Ведь при рукоположении бонефикус присягает руководителю.
– Ну конечно, – сказал я озадаченно.
– А королям было желательно иметь при себе обученного мага, не подчиненного кому-либо, кроме них самих. Вот иногда выпускник не вступал в гильдию, а присягал королевскому дому. Как капитаны или как гвардейцы.
– И многие туда уходили?
– О, очень немногие, – улыбнулся старичок, – никаких публикаций или выступлений, никакого шанса на членство в Совете, оплата за свой счет экспертизы и доказательной базы новых заклинаний, самостоятельная закупка любых ингредиентов… И никаких учеников, конечно.
– Зато самостоятельность.
– Ну, как сказать, – пожал плечами Петеан, – как сказать. Но кое от чего, да, освобождало. Ну и я же имел пятьдесят лет с лишним вообще без начальства, это… накладывает.
Я кивнул и задумался.
Петеан вопросительно кхекнул.
– Я не понимаю, как копировать королевскую карту, – наконец сказал я, – чернила, бумага, это все само собой, но…
– Да я вас научу, это вполне доступное умение, ну, э-э, инструменты там тоже нужны, но скорее чтобы фиксировать руку. Вы же в воздухе чертить не приучены, запястье будет дрожать уже через пару линий.
Я посмотрел на Петеана внимательно и быстро спросил:
– А на каком курсе чертить такие карты учат в гильдии?
– А-а, – осекся он и совершенно невинно поднял брови, – вообще-то ни на каком, это, э-э, спецкурс, но, само собой, после основных движений власти и объемной каллиграфии, но это нет никакой необходимости прямо по традиции делать…
Локи захихикала.
– Я тоже начинаю нервничать каждый раз, когда отец говорит «нет ничего проще», – сказала она мне, – но, честно, он объяснит.
Петеан нахмурился.
– Этому действительно можно научиться, если не считать заранее, что ничего не получится. Многое можно сделать. Но, главное, многое нужно.
Я пожаловался на Ванга и его друзей, которые не дождались карты – и вот, можете видеть.
Петеан сморщился.
– Они не верят слову «невозможно», это такой тип людей, и это их плюс. Но пройти на Гору по мысам действительно нельзя, иначе эта тропа была бы отмечена. Давным-давно. Но как их в этом убедить?..
– А что вы с виадука не посмотрите? – спросила Локи. – Он же достаточно высокий, с него вся бухта как на ладони.
– На виадук нельзя ходить, – сказали мы с Петеаном в один голос и переглянулись.
– Почему? – уточнила она. – Я там была. И ничего.
– Ну, Локи, твое «ничего» не у всех людей входит в область «ничего», – возразил я, показывая взглядом на ее руки.
Она расхохоталась.
– Ну, это ж я не с виадука упала!
– На виадуке область отрицания магии, говорят, даже точка полного нуля где-то на верхнем изгибе арки, точка полной неопределенности, – сказал старичок, – лично я там еще на полдороге вверх умру от старости. А вам двоим, может, и ничего. Ваше, гхм… высочество, вам серьезного лечения магией не проводили?
– Руку сломанную, лет в семь, наверное, – с трудом вспомнил я.
– Давно, – задумался он, – ну… э-э-э, не опирайтесь на нее там. Придут капитан с Журом, узнаем, можно ли им на виадук. А то бывало всякое. И глаза вытекали, и кишки вываливались… А уж сколько просто падало с него народу! Люди не зря туда не ходят.
– А мне-то туда и вовсе незачем, – добавила Локи, – ступеньки хоть на самом деле и не скользкие, но выглядят как голый лед, да там еще ветрище такой. Я обеими руками за перила держалась, и то страшно было. А сейчас как? Не, мне все равно на Гору не лезть.
– Подала идею – и в кусты, – буркнул я.
Петеан дико на меня посмотрел, но, когда Локи засмеялась, фыркнул тоже.
– Шуточки у вас, молодежь… Пойдемте, у меня еще одна карта есть, для наших нынешних дел не очень важная, но потренироваться на ней можно.
И мы ушли к нему в кабинет. Тренироваться читать карты. И даже немного – чертить. Оказалось, действительно не очень сложно, особенно если с опорой для запястья.

На верху виадука было ветрено. Ванг и Жур держались за перила без всякого стеснения – обыденно, но цепко. Ванг в конце подъема внезапно начал прихрамывать. Кажется, он приврал Петеану насчет того, как давно и как именно его лечили в последний раз.
Бухта лежала перед нами, наполненная кораблями, малыми яликами и рыбацкими лодками, шныряющими туда-сюда. Чем дальше вглубь, тем пустыннее; от острова, заросшего кустарником, до белой струйки водопада – никого.
– Так вы докуда дошли? – спросил я.
Жур уверенно ткнул пальцем.
Я крякнул. То, что на карте обозначалось как несколько широких расселин и обрыв, выглядело живым глазом как мешанина каменных пальцев, наполовину скрытых в густой зелени.
– Второй вопрос – как вы его оттуда вытащили?
Жур и Ванг обернулись на меня, переглянулись.
– Чудом, – наконец сформулировал Жур. Ванг скривился, но кивнул, подтверждая.
– Если бы я сначала посмотрел отсюда, – признался брат, – никогда б туда не полез.
Жур вытащил подзорную трубу, Ванг другую, и они принялись внимательно изучать берега.
Я посмотрел вниз.
Дымчатая дуга виадука падала из-под наших ног. В крыши, в зелень старых деревьев Моста. Где-то на полпути между мной и ближайшей крышей пролетела стайка городских голубей, что гнездятся вокруг каминных труб и на заброшенных балкончиках. Виадук, узкий, едва разойтись двоим, крутой и никуда не ведущий, даже не на все карты наносился. На нас троих, гуськом взбиравшихся по полупрозрачным ступеням, показывали пальцами и что-то кричали случайные прохожие, пока их голоса не исчезли в гудении ветра между перилами.
Но что виадук! Весь Мост лежал под ногами. Семь улиц, идущих с Юга на Север параллельно парапетам, бесчисленные поперечные улочки, башни тысячелетней постройки и новенькие дома; склады, магазины, гостиницы, огражденные крепостцы серьезных домов и скромные особнячки старинных семейств; суды, библиотеки, торговые палаты и острый шпиль университета. Театры, пассажи, еще магазины, окутанные листвой крыши королевского квартала и в противоположном конце Моста – скопление башен магической школы. Я отвернулся и поискал взглядом дом Петеана. Крошечная, на два чердачных окна, красная крыша у задней стороны мраморного здания какого-то банка.
– Брат, посмотри-ка, что это? – спросил я, прищурившись. Над цирковой площадью болталось… что-то округлое.
– А? – обернулся ко мне Ванг, громко резко вдохнул, покачнулся, дико глядя на меня. Жур подскочил, схватил его за китель и почти повалил – оба сели на гладкую поверхность виадука между перилами.
– Ты чего?
Ванг втянул в себя воздух.
– Сам не пойму. Что-то приблазнилось… Спасибо, Жур, я правда же чуть не выпал.
Я нервно оглядывался.
– Что ты там увидел-то?
– Да не там. Ты сам. Не знаю что. Что-то.
Ага, Локи смешно, Вангу страшно. Может, и на мое счастье на мне эта завеса.
– А что ты хотел-то? – спросил мичман.
Я показал.
Жур и подошедший поближе Ванг долго рассматривали коричневый пузырь.
– А, это аттракцион, людей поднимают в корзине над домами… Недорого и куда безопаснее виадука. Но страшно, так что желающие всегда есть, я девушек катал пару раз, – сказал Жур.
– А как поднимают, на этой штуке сверху? – удивился Ванг.
– Нет, вот этот пузырь, монгольфьер, у него снизу корзина, люди в ней сидят, а владельцы ослабляют канат – монгольфьер пытается взлететь и тянет корзину вверх. Ну, потом канат выбирают, корзина опускается, ты вылезаешь.
– А почему он летит? – спросил я.
Жур пожал плечами.
– Я не вникал. Там какое-то устройство, огонь горит, может быть, за счет дыма… Не знаю, честно.
– Что это? – уточнил я.
– Это, значит, воздушный шар, – медленно сказал Ванг, – я же видел такие. Только те, раньше, были маленькими, и на них в цирке катали собак и обезьянок. А этот, похоже, не на обезьянку рассчитан. Он же может довольно высоко залететь, если ветер в нужную сторону и ровный.
– А ветер у нас обычно дует туда, куда показывает моряк, – с той же ленивой протяжечкой добавил Жур, – чем моряк и отличается от любого другого мостовитянина…
– Вопрос, сколько человек он поднимет, – хмуро сказал брат, – и сколько нам встанет его выкупить.
Ванг стоял рядом со мной и меня уже совершенно не боялся. Я выдохнул. Не так просто напугать моего брата. Чем бы я на самом деле где-то там ни оказался.
– Идем вниз, – сказал Ванг, – займемся монгольфьером.
Спускаться было еще страшнее, чем подниматься. Оба моряка передо мной крепко держались за перила и ступали с оглядкой, так что мне хоть не было стыдно, что я трушу. Хорошо еще, что гладкая, как намыленная, поверхность ступенек совершенно не скользила. А если смотреть только себе под ноги, то и не страшно, и голова не кружится. Но вот легкая белая дымка в теле виадука потемнела, стала гуще, еще десяток ступеней – и виадук влился в черноту Моста.
– Я к Петеану, – сказал я, борясь с последним приступом головокружения.
– Мы к цирку, – ответил брат, кивнул, и они ушли.
У Петеана сидели старые капитаны и обсуждали то, что в бывшую Печальную площадь начали проваливаться дома.
Локи не показывалась. Петеан приспособил меня сходить за ужином, после чего усадил за объемную магическую каллиграфию. Даже и не знаю, радоваться или печалиться тому, что ею можно заниматься и вовсе без света, линии светятся сами. Кляксы, впрочем, тоже. На «уже темно заниматься» не свалишь. Я чертил и стирал, пока не услышал голос брата.
Ванг препирался с Петеаном насчет возможности взойти на Гору по северной бровке, Петеан ругал его безответственным руководителем и перечислял переломы и внутренние повреждения, которые пришлось исправлять в многострадальном айреновском организме.
Локи и Жур молча жевали. Капитаны, по всей видимости, разошлись по домам.
– Ванг, – сказала наконец Локи, облизав ложку, – я точно знаю, что Бран просил по этому поводу аудиенцию у его величества. У него была какая-то идея, но вернулся он очень расстроенный. У меня тогда был жуткий… не знаю, как у вас это тут называется… болела я по беременности. Так что он мне толком ничего не рассказал, но, если бы была какая-то возможность подняться пешком и король бы о ней знал, вряд ли дело так повернулось бы.
– Ну, король мог расстроить Брана и чем угодно другим, – сварливо добавил Петеан и вдруг задумался. – А я где был?
– Не помню, – призналась Локи, – говорю же… тошнило меня.
– А, – сказал Петеан, – помню-помню. Уна тебе вроде бы легче далась, тогда, почти семь лет назад, стало быть. Что ж я тогда делал? Ох, а ведь мы с Колумом где-то тогда проверяли Вторую Южную Лоцию, там же застряла куча народу, я смотрел архитектуру лоции, так и не понял, собственно, что с ней не так, это была на тот момент вторая схлопнутая лоция, по которой Колум прошел с кораблями… Погоди. Бран пошел к королю. Мне ничего не сказал. Тебе ничего не сказал… в смысле, что там было?
– Сказал, что на магов никакой надежды, змеиное гнездо, а король все же человек рациональный и может что-то по делу решить, если примет угрозу всерьез. Подробностей, правда, не знаю. Он тебе что, ничего не говорил потом?
Локи и Петеан некоторое время смотрели друг на друга.
– Я много чего не знаю о Бране, – сказал наконец старичок, – точнее, знаю о том, что у него были дела и планы, которыми он не делился. Так что мы не можем уверенно связать эту аудиенцию и… и то, что случилось потом. Хотя вероятность есть. Ты уверена, что речь шла именно об источнике?
– Может, еще о чем-нибудь, – пожала плечами Локи, – ну, об этом он точно упоминал. Потом… потом он только и сказал, что король с наследником – большие пессимисты.
Ванг уронил кружку, зашипел от боли в ошпаренном колене и неуклюже полез за кружкой под стол.
– Это ты совсем нечаянно или так разговор поддерживаешь? – сварливо спросил Жур, которому, кажется, тоже досталось кипятка.
– Я слышал об этой аудиенции, – сказал из-под стола брат, – и у меня есть ужасная мысль.
– Мысль? – заинтересовался Петеан.
– Я же сказал: УЖАСНАЯ мысль, – ответил Ванг, выбравшись из-под стола с кружкой в одной руке и ручкой от нее в другой, – я должен… я должен пойти покурить. Штурман, пойдем со мной.
– Я же не курю.
– Мне одному страшно об этом думать.
Мы вышли на балкон.
Ванг вытащил трубку, долго в ней ковырялся, не стал зажигать, вздохнул и молча двинулся назад. Я поплелся следом.
Ванг вернулся в кухню, плюхнулся на стул и ссутулился.
– Во-первых, наследник и король говорили об этой аудиенции при мне. Я только сейчас сообразил, потому что они его называли «младший Навиген», и наследник еще сначала возмущался, что этот мальчишка лезет в государственные дела, а король его очень резко осадил: мальчишка этот-де на год младше меня самого, а ты ему в сыновья годишься… Я только с этого места и прислушался, так-то мне и заняться было чем, да и слушать разговоры для здоровья не полезно. Король еще тогда сказал, что завидует тому, кто может надеяться. Собственно, все.
Ванг замолчал.
– А что во-вторых? – осторожно спросила Локи. Брат повернулся ко мне и стал смотреть прямо на меня. Это, между прочим, не просто.
– А во-вторых, – сказал брат, – слушай, твое высочество, тебя же официально вынесли из наследования, а из семьи вроде нет?
– Нет, – удивился я, – нет. Только из престолонаследия.
Ванг улыбнулся совершенно безумной усмешкой.
– По закону Королевского допроса ты можешь заставить наследника правдиво отвечать на свои вопросы или на вопросы любого человека, которому ты, присутствуя при допросе, лично и устно велишь отвечать.
– Чо ж сразу не короля? – фыркнула Локи.
– Закон действует от старшего к младшим. Старший член королевской семьи имеет право допросить младшего, бла-бла-бла… и получить максимально развернутый и полный ответ без уверток и умолчаний. Наследник на год младше штурмана.
Петеан попятился и исчез со словами «я в библиотеку».
– Ты с ума сошел, – сказали мы хором с Журом.
– Ни секунды не сомневаюсь, – пожал плечами брат, – Локи, со штурманом идти надо мне, я наследника знаю… Смогу сформулировать так, чтобы он… справился с ситуацией. Но вопросы надо обдумать вам с Петеаном.
– Какие еще вопросы? – недоверчиво спросила Локи.
– О чем с ними говорил Бран. Что он им рассказал. О чем спрашивал. И что они вообще думают… в этом направлении. Почему считали его оптимистом, например.
Вернулся Петеан с раскрытой книгой в руках.
– В каком это разделе, капитан? – сказал он, не поднимая взгляда от страниц.
– Обязанности лиц королевской семьи, принцы, – быстро ответил Ванг.
Жур торопливо прожевал, с шумом запил из кружки и твердо сказал:
– Я в этом не участвую. И даже знать, наверное, не хочу. Пойду домой, спать, а потом к цирку, поищу хозяйку.
– Хорошо, – ответил Ванг, – ну ты помнишь. Узнай и аренду, и покупку, и залог в случае аренды, и компенсацию строительства нового… И как работать с этой штуковиной, что, наверное, еще важнее. Деньги будем искать по мере выяснения.
Я попытался примерно сообразить, сколько денег у меня лежит в ящике для перчаток, не преуспел, и тут Петеан с расстроенным видом положил книгу прямо на обеденный стол.
– Вы правы, капитан. Но… Это действительно ужасная мысль.
– Я хочу знать, – тихо сказала Локи.
– Ты туда не пойдешь, – твердо ответил Петеан.
– Пересказ ответов меня вполне устроит.
Петеан помолчал, убрал книгу со стола на полку, присел и посмотрел на Жура.
– В таком случае, капитан, вам имеет смысл пойти к хозяевам монгольфьера вдвоем и э-э-э, может быть, сразу взять наличных, просто для облегчения дальнейших переговоров. Мы с Локи подумаем над вопросами. Но воплощать вашу… ужасную мысль в реальность вы сможете только тогда, когда у вас будет мгновенный доступ к уже оплаченному и подготовленному монгольфьеру. Вы меня, надеюсь, понимаете?
– Путь к быстрому отступлению? – хмыкнул Жур. – В корзину вместятся самое большее четверо.
– Мне и Локи наверху все равно нечего делать, – ответил Петеан, – а вас трое. Нас же… казнить не казнят, а все остальное, собственно, уже сделано.
Ванг скривился, но не стал ничего говорить.
Я подумал и отпросился домой – перебирать оставшиеся оригиналы. А ведь еще надо проверить все карты, что я откопировал для университета. Ванг уточнил, где меня будет можно найти, Петеан искренне пожелал мне удачи, Локи мой уход проигнорировала.
Снаружи шел дождь.
На неделю я забыл и о Ванге, и о Навигенах. Университетские карты несли на себе столько дополнительной информации, что я впал в отчаяние. Архивариус предложил мне свободную комнату прямо в библиотеке. Он, надо сказать, вообще не сразу понял, с чего я прибежал к нему в таком перевернутом виде, пришлось просить найти кого-нибудь из бонефикусов и проконсультироваться с ними (к счастью, мне не нужно было при этом присутствовать). Новость о том, что копии действительно неполны, подействовала на архивариуса не меньше, чем на меня самого. И именно ему пришла в голову идея, до которой не додумались ни я, ни Петеан. Понятно, почему не додумался Петеан, – но я-то! Архивариус спросил, нельзя ли скопировать магические пометы обычными чернилами на обычный лист, который прикреплять к копии. Людей, не обученных магическому чтению, на Мосту больше половины. Чего ради университетские документы будут фильтровать находящуюся на них информацию? Если что-то является тайной гильдии, то оно и должно храниться в гильдии.
Это означало, что мне надо будет скопировать каждую магическую надпись дважды. Разными способами. Помощники архивариуса притащили мне удобный пюпитр, маленький обогреватель для ног (комната была сыроватая), освободили от содержимого пару шкафов и оставили меня с двумя грудами – оригиналов и моих несовершенных копий.

Архивариус заглянул дня через три, спросил, не нужно ли чего, пообещал присылать библиотечного служку, чтобы звать меня на общее чаепитие. С кружками меж книг и документов бродить, само собой, нельзя, так все читатели и библиотекари дважды в день греются кипяточком в общей столовой. Мудро. Я принес зимнюю мантию и митенки. В том, чтобы работать дома, есть свои плюсы, прежде всего дом проще прогреть.
Еще оказалось, что фамилия Навигенов встречается равномерно, хотя и не часто, как на относительно новых, так и на совсем чахлых картах. Конечно, я видел эту фамилию и раньше, когда копировал карты в первый раз, – но тогда не обращал внимания. Мало ли на Мосту фамилий. Упоминались и Навигаторы – только не среди тех, кто карты чертил. Чаще это были те, кто вносил поправки. Но вот еще что я заметил – теперь, когда я начал присматриваться. Навигены чертили карты самого Моста и прилегающего побережья. Навигаторы комментировали эти же карты. На картах без воды – основных развилках Юга и Севера – их фамилий не попадалось вовсе, но на нескольких совсем старых картах я видел похожую. Тимофей Виаген. По идее, должен тогда быть и Виагатор? Но таких не встречалось. Забавно, может быть, Петеан знает, с чем это связано.
Архивариус забежал в середине следующей недели посмотреть, как и что, взял в руки ждущую ламинирования полную  копию, замолк, внимательно читая лист невидимых дополнений.
– Какой ужас, – сказал он дребезжащим голосом.
– Что? – подскочил я, бросил перо на стол и кинулся смотреть копию.
– Мы за последние десять лет списали больше сотни книг, сделав с них копии, – сказал архивариус.
– И… о-ох, – понял я.
– Надеюсь, еще не все они ушли на растопку, – пробормотал архивариус, сунул мне в руки копию и исчез за дверью.
Я продолжил работу, размышляя вот над чем: университет, насколько мне известно, всегда был местом, где получали образование и информацию люди, не имеющие желания или возможности обучаться магии. В конце концов, у гильдии есть своя библиотека. Почему же? Неужели действительно еще триста лет назад магическое зрение было настолько широко распространено, что делавший пометы твердо рассчитывал, что их непременно найдется кому прочесть? Или просто… Я замер. Что, если магическое обучение было другим? Научиться видеть – оказалось делом минутным (допустим, мне это легко, потому что есть природная склонность, но даже если вдвое, втрое, вдесятеро сложнее – все равно же можно обучиться), научиться чертить – сложнее, но и писать, и рисовать сложнее, чем читать и смотреть, дело не в магии, а в твердости руки и точности движений. Насколько я понимаю, какие-то минимальные способности есть у любого мостовитянина, недаром же у каждого есть детерминанта. Почему магии не учат всех? А тех, кого нельзя не учить… Учат, как меня, – сказал себе я и опустил перо.
Меня не учили. Меня ломали. Петеан за неделю мимоходом обучил меня большему, чем назначенные его величеством учителя за все время. Но почему?
Зачем?..
Усилием воли я выбросил этот вопрос из головы. Задать его Петеану можно при встрече. Ломать голову сейчас – нет смысла. Я разложил перед собой небольшую схему развилок под Библиотечной площадью, всмотрелся в путаницу пометок и аккуратно выписал:
Эти куникулы тоже нестабильны! Запретить их все к чертовой матери, пока гильдейцы не сообразят, как с этим справиться. Наладить какое-то другое освещение во внутренних помещениях, темно же. На лестницу 16–28 направить реинкрементора. 
Сверху, наискосок, размашисто: Направить повторно, и на 16–30 тоже, две ступеньки совершенно разгвозданы. 
В общем, большая часть магических комментариев выглядела совершенно деловыми заметками, а меньшую я не понимал – переписывал по буквам. Никаких змей и единорогов, больше всего походило на то, что магически видимые заметки ставились чаще всего просто для того, чтобы не пачкать обычными карту. Да и стереть магическую метку проще, чем обычную.
Я переложил из неоконченных в оконченные еще две карты (на фоне горы недоделанного они смотрелись довольно жалко), и тут ко мне пришел брат с еще более неприятным, чем обычно, намерением втянуть меня в приключения.
– Бросай это дело, – сухо сказал он, и я внезапно понял, что на этот раз авантюра не вызывает энтузиазма даже у самого Ванга, – нас ждет наследник. Через полчаса в основной приемной.
– Но… – Я неуверенно осмотрел себя – зимнюю мантию и митенки вместе с кляксами я сниму, но та, что снизу, – тоже не парадная.
– Абсолютно ничего страшного. Специально решили тебя не дергать. А твои хламиды, ты извини, все примерно одинаковые, если тебя не знать, нарядную от ненарядной и не отличить.
Подумав, я согласился.
Я не видел наследника много лет – с тех пор, как мне позволили выбирать занятия самостоятельно, а не находиться под присмотром ясельных нянек. Он и до того со мной не водился, королевские ясли – достаточно большое место, чтобы дети с разным статусом могли не надоедать друг другу. Со мной, и то сказать, вообще мало кто водился, кроме Ванга. Вид у наследника был хмурый. На правом виске неожиданная в таком возрасте седина – немного, но в темных волосах видно. Очень похож на ее величество, в детстве это не было так заметно. Одет во что-то неопределенно-служебное, без шитья и всяких там золотых пуговиц. Королевская гемма, неснимаемый знак наследника, тускло поблескивала из-под воротника. Точнее, это знак короля совсем неснимаемый, с живого-то человека. Гемма наследника раскрывается, если на ту же шею надеть гемму короля. Мне всегда казалось, что идея достаточно мудрая. Как минимум ни украсть, ни потерять ее невозможно. Да и подделать медальон на круглом кольце-ошейнике из материала самого Моста – дело хитрое. Маленьким наследник на спор с кем-то из кузенов колотил по гемме молотком; ей хоть бы что, а сам сломал ключицу. Ух, и шуму было!…
– Присаживайтесь, – махнул он рукой в направлении ряда стульев, сам вышел из-за стола и пересел поближе, в кресло. – Вангиун, ты вообще мог бы ко мне и так подойти, ты же у меня работал, как-никак.
– Бывают ситуации, которые надо обозначить как можно официальнее, – мягко сказал брат, – просто чтобы важность подчеркнуть.
Наследник осмотрел Ванга с головы до ног.
– Да, я вижу. Ладно, принял. Теперь, если не сложно, познакомь меня со своим спутником?
– Вы знакомы, – ответил Ванг.
Наследник поднял бровь.
– Точно нет.
– Посмотрите еще раз, – тихо предложил Ванг, – а теперь посмотрите на меня… и скажите, какого у него цвета волосы?
– Что?.. – Взгляд наследника метнулся между нами несколько раз. – Что? А-ах. Извините.
Он встал, подошел ко мне, поколебался, протянул руку.
Я тоже встал, наследник взял меня за руку, подержал ее в каком-то затруднении.
– Раз мы видимся в официальной обстановке, хочу сказать, что не вполне одобряю решение, принятое нашими родителями. Но и не вижу возможности повлиять ни на само решение, ни на его последствия. Прости… Простите нас.
Ванг открыл рот. Я собрался с мыслями.
– Думаю, что решение, принятое их величествами, было самое разумное и милосердное из возможных. Иначе мы бы вообще никогда не встретились.
Наследник посмотрел мне в лицо, не смог удержать взгляд, попытался посмотреть снова.
– Я рад, что вы так относитесь к этому вопросу. В детстве я вообще не знал и не задумывался, кто там играет в углу и почему этого ребенка никак не зовут.
Я пожал плечами. Все это, в конце концов, уже не важно.
– Так какой у вас вопрос?
– На самом деле целый список, и все довольно неприятные, – вздохнул Ванг. – Ваше высочество, помните ли вы такого человека – Брана Навигена?
– Помню, – кивнул наследник.
– Мы бы хотели узнать, во-первых, о чем он разговаривал с вами и его величеством во время аудиенции, а во-вторых, что вы вообще знаете о нем и его делах.
Наследник заметно удивился.
– А почему?
Ванг как будто в стену влетел.
– Почему? Почему меня это интересует? А-а. Потому что я уже знаю слишком много, чтобы нервничать, но слишком мало, чтобы понимать, что предпринять.
– Подожди, и в какой момент ты занервничал?
Брат посмотрел на меня, нахмурился и ответил:
– Это как раз легко сказать. Видите ли, ваше высочество, в день казни Локи Хромоножки мы двое случайно шли по Печальной площади. И мы видели все своими глазами.
– Прости, Вангиун, но как там можно оказаться – случайно?
– Шли от одного перехода к другому.
– Что?
Ванг беспомощно посмотрел на меня.
– Я же занимаюсь старыми картами, – пояснил я, – а там есть… На действительно старых… Пометки, которые обозначают, что есть короткий путь откуда-то куда-то. Как раз от Печальной площади отходят несколько.
– Насколько короткий? – уточнил наследник. – Прямой проход, под улицей?
– Нет. От Библиотечной площади до южного съезда – сорок шагов, от Печальной площади до Адмиралтейства – около тридцати. Совсем короткие.
– Ничего себе! – Наследник выглядел искренне озадаченным. – Почему я о них ничего не знаю?
Мы переглянулись.
– Их уже лет двести на карты не наносят.
– А, – внезапно успокоился он, – тогда понятно. И они что, действуют?
– Э-э. Некоторые.
Наследник встал, подошел к книжному шкафу и не глядя вытащил потертый справочник.
– Поищете обозначение?
Черт, почему у меня не было такого справочника? Почему мне о нем никто не сказал? «Полный толковый словарь сокращений и обозначений». Сокровище.
– Ваше высочество, а этот словарь в университетской библиотеке есть? – жадно спросил я, листая страницу за страницей.
– Не знаю. Теоретически должен, но… Если не найдете, оставьте заявку моему секретарю, вам сделают копию, – тут же ответил наследник.
– В общем, последовательность событий в итоге привела нас к тому, что Бран Навиген, м-м, маг-самоучка, имел какие-то идеи по поводу того, что происходит с Мостом и как это… попытаться изменить, – настойчиво сказал Ванг.
– Что происходит – факт известный, – медленно ответил наследник, – Мост мертв. И его труп медленно разрушается. Вопрос в основном в том, сколько времени ему еще удастся продержаться и что нам останется в итоге. У Навигена была идея, как попытаться реанимировать Мост. Проблем в той идее было несколько. Он считал, что… если влить непосредственно на Мост какое-то количество магояда… хотя нет, не непосредственно, а… не помню. В общем, у нас все равно нет столько магояда, сколько, он считал, нужно. Он считал, что чистый магояд когда-то как-то приносили с Горы.
– С Горы? – быстро переспросил Ванг.
– Ну, в водопаде же всегда присутствует какая-то примесь магояда, – пожал плечами наследник, – уже сильно разбавленного и безопасного.
– А что такое этот магояд?
– Я точно не знаю, какое-то вещество… жидкое. Навиген приносил с собой пузырек, и отец брал его в руки безбоязненно, они… ну я помню, отец говорил, что знает, сколько магояда в гильдии, и что для целей Навигена надо раз в двадцать больше. Дело в том, что Навиген предлагал отобрать запасы гильдии и использовать для починки Моста. Как именно, при мне не обсуждалось.
– Нашел, – сказал я, – куникула, вход. Стоп. «Куникулы нестабильны», я только днями пометку видел.
– Где? – быстро спросил наследник.
– На карте этажей под Библиотечной площадью. Ей лет двести восемьдесят, по моим прикидкам.
– Прямо на карте или на обороте?
– Прямо на карте, магическая надпись.
– В смысле?
Я схватился за голову. Ванг ахнул.
– Не говорите мне, что вы вообще не знаете о том, что на большинстве старых карт куча пометок, невидимых немагическому зрению!
Наследник встал и прошелся по комнате.
– Если подумать… то неясно, почему я не додумался сам раньше. Вы же учились в гильдии несколько лет?
– Нет, – ответил я, – они меня этому не учили. Если бы не Петеан Навиген, я бы и сейчас не умел.
Наследник помотал головой и вернулся за стол.
– Извините, родичи, – сказал он и открыл ящик стола, – но наша беседа оказалась более содержательной, чем я ожидал. Я кое-что запишу. Невидимые метки, значит.
Он достал бумагу, привозное перо с залитыми внутрь чернилами, что-то писал некоторое время, потом поднял голову.
– Стоп-стоп, – сказал он, – то есть это вы пытались ходить по куникулам?
– Если это так называется…
– И как?
– Ну, одной я пользовался раз двадцать, обычный проход, только странно короткий. По пяти – да, Ванг? – по пяти мы пробежали в тот день, две были закрыты, а с одной что-то очень неладно, мы приоткрыли дверь, закрыли и пошли другим путем.
Наследник как-то странно сморщился.
– Я в жизни не задумывался, что такое куникула, но сам термин учил, конечно. Одна из закрытых возможностей Моста. Когда в куникулах начали пропадать люди, их все запечатали, ну и из картирования убрали, само собой. Я подозреваю, что печати распались кое-где. И вам просто очень-очень повезло. По уму я должен немедленно назначить приказ в гильдию на перезапечатку, ведь могут не только такие идиоты, как вы, – могут дети залезть.
– Не возражаю ни секунды, – быстро отозвался Ванг.
Я молча кивнул.
– Но вы хоть сознавали, что рискуете?
– Ваше высочество, – сказал Ванг, – тут придется поднять вопрос, о котором я не очень хотел говорить. У меня странные отношения с Гайверами, и я не вполне понимаю, зачем его величество подливает странности в эти отношения. Мы пошли по переходам потому, что прятались.
– А вот Гайверы – не вашего ума дело, родичи, – твердо сказал наследник, – изысканиям вашим я не противлюсь и даже помогу, чем смогу, в меру. А Гайверов надо принять как есть.
Ванг отвернулся к стене и замолчал.
Я пожал плечами. Повисла тишина.
Наследник с интересом глядел на Ванга.
Наконец тот откашлялся и медленно сказал:
– Ваше высочество. Вы сами видите, я старался не задевать этот нюанс. Напомните мне пункт двенадцатый третьего раздела устава обязанностей членов королевской семьи.
Наследник недоуменно взглянул на Ванга, нахмурился и вдруг оглянулся на меня.
– А-а. Ну… Так. Я колеблюсь между тем, чтобы сказать «ну ты и нахал, адъютант», и тем, чтобы перейти на сугубо официальный тон.
– Первое услышать было бы спокойнее, – признался Ванг, – но второе внушало бы надежду на то, что мы друг друга поняли. Мы ведь даже не можем свести воедино картину. Мы не знаем не только того, что вы знаете, но и того, чего вы не знаете.
Наследник пожал плечами.
– Вот лично тебе, именно из-за твоих сложностей, я готов все рассказать, когда мы с тобой встретимся на Втором Юге. Ну и, само собой, назад на Мост тебе уже ходу не будет.
– На Втором Юге? В Магдалинике? – прищурился Ванг. – Это не там, где ваша семья живет?
– И твоя матушка, между прочим, – сухо сказал наследник.
– Так она же там на курорте, – задумчиво протянул Ванг и осекся. – Все так плохо?
Наследник кивнул.
– Не понимаю, – сказал я.
– Второй Юг – самое перспективное место на случай полной изоляции, распадения перекрестков, – ответил Ванг, – на Первом местность засушливая. А там и природа богатая, и разведано далеко, и дипломатия налаженная… Хотя статус наш, конечно, снизится.
– Вас планировали эвакуировать по детскому протоколу, – сказал мне наследник, – без подробностей, но со всем желаемым багажом.
– И… Как скоро?
– Раньше мы считали, что этим буду заниматься уже я. Последние пару лет становится очевидно, что эвакуировать семью придется еще отцу. Всё убыстряется. Но, м-м, смею надеяться, это вопрос не недель, а месяцев или даже, если повезет, лет. Локи Хромоножка… ускорила, конечно. Подожди-ка, Вангиун. Ты ведь, кроме дворцовой службы, морскую проходил чуть ли не у самого Навигатора?
– У самого вообще-то.
– Тогда что ты мне голову морочишь? Почему ты не у него?
Ванг криво улыбнулся.
– В некотором роде я как раз у него. Бран Навиген – его младший брат.
– Понимаю, – кивнул наследник, – хотя я бы предпочел, чтобы ты был у него в самом прямом смысле. Ладно, с этим хватит. Что я вообще знаю о младшем Навигене. У него был конфликт с гильдией. Очень затяжной, как мы поняли позже, его как-то очень резко вышибли из студентов гильдии, потом он то где-то пропадал, то толкался в университете… Вы же оба в курсе, что он около сорока лет держался в личине подростка, уходил с предпоследнего курса, через год поступал на учебу снова и в итоге знал университет и что в нем есть лучше ректора. С его детерминантой ему, разумеется, постоянно поступали брачные предложения, отец надеялся ему принцессу отдать.
– У нас же нет принцессы.
– Вот то-то и оно! – раздраженно сказал наследник. – Мать тоже не радовала идея родить девочку прицельно под готового и уже взрослого мужа. Но девочки и не получилось. Навиген носил детские штанишки, уклонялся от женского внимания и первый раз подал отцу прошение на аудиенцию лет двадцать назад. С во-от таким приложением, в котором был целый перечень фактов, которые мы надеялись держать в секрете. Так что аудиенцию пришлось дать, я там не был, само собой. А на второй он просил договориться с Третьим Севером о летательном аппарате, чтобы на Гору подняться.
– Вы не позволили?
– Третий Север не дает аппарат без водителя – а с их возможностями картографирования местности мы не можем себе позволить чужого у нас над головой.
– Семь лет назад! – простонал Ванг. – Вы могли направить десяток человек учиться на водителей!
Наследник вздохнул.
– Ты прав. Мы не додумались. Что дальше?
Ванг посмотрел на меня.
– Ваше высочество, я официально прошу вашего соизволения на подъем на Гору теми средствами, которые мне удастся изыскать.
– А что делать там, ты знаешь?
– Надеялся узнать у вас.
– Хорошо. Если верить в версию Навигена, Мосту нужен магояд. В огромном количестве. Как я понял из его доклада, поступление его в водопаде за последние столетия уменьшилось, а Мост должен его сколько-то получать. Транспортировать магояд можно в специально подготовленном стекле – Навиген знал как, и в гильдии знают, но я – нет. И еще его может транспортировать в себе сильный бонефикус, причем это – я опять же не знаю подробностей – одноразовая операция. Вроде бы маг не погибает, Навиген собирался сделать это сам и что-то еще планировал на потом. Но в чем-то это опасно, настолько, что заведомо никто из гильдии не согласится. Отец знает, я – нет. А допрашивать его, Вангиун, у вас руки коротки… Да. Для протокола. Я не обижен, поскольку понимаю вашу тревогу.
Наследник помолчал, вздохнул и добавил:
– Удачи. И, если что, помните – Второй Юг или Навигатор. От Гайверов держитесь в стороне. Что-то узнаете – я вас приму. Вообще эта история с детерминантой Навигена дает нашему дому очень узкий коридор взаимодействия с командой Навигатора и его семьей; если вы двое в той команде, мы вас, э-э-э, негласно благословляем и не будем мешать. Если они спасут Мост, то переход правления вполне можно будет сделать и бесконфликтным. Если нет…
– То вы сбросите трон Гайверам прямо в клюв, а сами будете наблюдать из безопасности, как они платят по всем счетам, – горько сказал Ванг.
– Марш с Моста, – проскрежетал наследник, – в любую сторону, хоть вверх, чтоб духу твоего здесь не было! Гайверов ему жалко!
– Вверх, и немедленно, – сказал Ванг.
Наследник внимательно посмотрел на него.
– По возвращении первым делом ко мне. Там посмотрим, куда тебя выслать. Но здесь ты не останешься.
Ванг набычился, но вдруг вытащил из кармана лист бумаги, развернул и уставился в него. Наследник шумно выдохнул и посмотрел на меня. Я пожал плечами в таком же недоумении.
Ванг скомкал лист и засунул в карман обратно.
– То, чего я не собирался и не должен был спрашивать. Что такое Локи Хромоножка?
Наследник хмыкнул.
– Что такое, это верно. Во-первых, она иммунна к любой магии, известной на Мосту. Экспериментально известно. Во-вторых, есть свидетельства, что Бран Навиген неоднократно превращал ее в других людей и… говорят, даже животных сопоставимого размера. В-третьих, ее образ, м-м-м, внешности, речи и поведения не позволяет связывать ее ни с одним Югом, Севером и ни с одной из известных лоций. В-четвертых, Навиген утверждал, что создал ее сам, по образцу легенды о Поднятой Королеве. В-пятых, когда они со старшим Навигеном взломали ясли, за ними, само собой, побежала охрана, и именно Хромоножка… у нас погибло семь человек, и ты, между прочим, должен знать каждого из них по имени.
– Знаю каждого, – угрюмо отозвался Ванг, – но что ее дети делали в яслях?
– Мне никто ничего об этом не говорил, – тихо сказал наследник, – отец считал, что это было необходимо. Я не понимаю. Дети как дети. Детерминанта крошечная у обоих. Один из них – будущий предреченный правитель, и больше ничего никому не известно. Наверное, отец хотел держать источник беспокойства под рукой. Но, – наследник поморщился, – внутреннее расследование задним числом показало, что младшая девочка болела. А врача к ней почему-то не вызывали. Отец выслал двоих с Моста без права возвращения, а старуху Бигейль до сих пор держат под домашним арестом. Там правда было что-то нечисто.
Мы с Вангом ахнули. Бигейль! Статс-дама ясель!
Наследник вздохнул.
– Ее старший сын – вице-президент гильдии. И рукоположенный ученик гранд-мага, который, да не будет это для вас сюрпризом, тоже урожденный Гайвер. Чтобы вы не сунулись к ней, не приведи морской черт, с вопросами.
Мы откланялись и ушли. Ванг грыз ногти.
– Я домой, – сказал я брату. Или перекусить где-нибудь в долг и сразу в библиотеку? Чернила не закрыты, сохнут.
– Никакое не домой, – быстро отказал Ванг, – сейчас мы идем в цирк, там садимся на чердак, ну, у тетушки Клуан, и все-все-все в подробностях вспоминаем. Вместе, штурман, смекаешь?
Я смекнул.
– Тогда, может, лучше к Петеану?
– А где он, по-твоему?
Я пожал плечами. В разговоре с наследником… Внезапно я остановился. Я не называю его по имени даже мысленно, я не называю его братом – даже мысленно. Лиэм, мой младший брат? Нет, нет. Ванг, сын двоюродной сестры ее величества, – брат мне. А наследник – нет.
– Что?
– Ерунда, личное, – сказал я Вангу, – пошли туда, где Петеан, где бы это ни было. Еды стоит купить по дороге?
– Там Жур, – успокоил меня брат, – голодными не останемся.
Оказалось, что удалые моряки, налаживая контакты с хозяйкой, уже бывшей, монгольфьера, обаяли ее так, что сняли заодно и чердачок над цирковым складом, куда цирковые убирали сдутый монгольфьер в случае непогоды. Жур провалился сквозь пол чердака прямо в клетку с кем-то недостаточно дрессированным – а может быть, этот кто-то просто испугался, и, в общем, Петеану пришлось лечить обоих, но, как ни удивительно, на Журе больше всего пострадал китель. Мичман вшивает новый рукав, потому что денег на новый китель у него нет и не предвидится. Шьет Жур плохо, уже дважды все распарывал.
Монгольфьер потрясающий, регулировка горелки простая, но сетка уже старая, так что пришлось перебрать все узлы и оснастку, часть концов заменить. Корзина крепкая, балласта достаточно, можно лететь хоть завтра. Есть сложности с заправкой горелки на ходу; но Петеан говорит, что на замену бутыли со спиртом уходит самое большее пара минут, а монгольфьер за это время даже не просядет.
Я слушал, как тарахтит брат, и думал, что он все-таки очень расстроен. Наследник честно – насколько я могу судить – подтвердил догадку Петеана о том, что Гайверы избраны козлами отпущения. Тому, кто будет править Мостом в день, когда исчезнут все пути, придется невесело. Огромное население, которое привыкло кормиться с торговли. Даже рыбу выгоднее не ловить самим, а привозить с Третьего и Второго Севера, рыбацких лодок возле самого Моста – десятка два-три, не больше.
Что-то я упустил, как обычно.
Что-то важное.
Ничего, будем рассказывать старому магу – вспомним. Хорошо, что у нас с Вангом такой разный образ мысли – мы наверняка запомнили совершенно разные моменты разговора.
Так оно и вышло. Ванг протащил меня по невероятно вонючим деревянным задворкам, у меня аж слезы потекли. За стенкой кто-то вздыхал и ронял мешки с мукой. «Там слон», – коротко пояснил Ванг, и мы повернули в какой-то совсем уже крошечный закуток, брат жестом фокусника выдернул сверху складную деревянную лестницу.
– Тут всерьез продумано, – мечтательно сказал он, – я слышал, у них раз тигр убежал, так он эту лестницу опустить не смог, тут его и поймали обратно.
– А выходить отсюда… тоже только здесь? – спросил я с опаской. Хорошо морякам в бриджах и сапогах, а в мантии тут не наскачешься туда-сюда.
– Еще на арену с верхнего выхода. Там сейчас никого, тихо, – успокоил меня Ванг, и мы полезли по лесенке.
Там нас обняли, усадили, накормили и напоили, после чего Жур с явной неохотой вернулся на крышу, под открытый солнечный свет, уселся ноги калачиком и принялся ковыряться иглой в остатках кителя.
– А где сам монгольфьер? – полюбопытствовал я. Петеан молча поднял палец. Ванг с трудом встал из-за крошечного столика, вытянул руку и приподнял крышу комнаты целиком. В щель были видны только какие-то бесчисленные веревки и угол, обтянутый веревочным же плетением.
– Не важно, – нетерпеливо сказал Петеан, вытаскивая из-под стола бумагу, чернильницу и наливное перо, – рассказывайте.
Мы рассказывали.
В какой-то момент Петеан отложил перо и поморщился.
– Магояд? Это синцерус теперь так называют?
Мы с Вангом беспомощно переглянулись и пожали плечами.
– Да что ж там за жалких шестьдесят лет так все… – пробормотал Петеан, – видите ли, молодые люди, я вижу со стороны гильдии не только традиционные попытки пролезть всюду и командовать всем, это-то обычное дело; одновременно я вижу совершенно непонятную мне утрату совершенно обыденных навыков, в том числе терминологии. Какие, кстати, вы помните последние открытия в магии, которые лично вам бы… э-э-э… облегчили или изменили жизнь?
Мы снова переглянулись.
– Ну, вот, как бы… Чтобы в вашем детстве этого не было, а сейчас – есть. И вы каждый день этим пользуетесь, – пояснил Петеан. Оглянулся, нашел белый фонарь, щелкнул по нему пальцем, тот неярко засветился и вскоре потух.
Ванг пожал плечами.
– Никогда о таком не слышал.
– Чтобы что-то перестало  работать, это бывает, – добавил я.
Петеан фыркнул и продолжил писать.
– Чистое магоносное вещество в мои дни называли «синцерус». Собственно, именно его должно быть в водопаде гораздо больше. Магояд! Ох. Суть в том, что можно набирать для совершения акта магии не распространенную по своему телу и окружающим предметам субстанцию, а втянуть в собственную магоемкость какое-то количество синцеруса… и работать им. Мощность несопоставимая. Но при рабочем выходе, да и при нерабочем, когда маг просто выливает синцерус… э-э-э… в баночку… в общем, при выходе синцеруса из мага емкость съеживается.
– То есть, сделав что-то синцерусом, ты станешь менее магом? – с интересом спросил я.
– Точно. За поколение до меня в гильдии было совершено фактически идеальное преступление – гранд-магу подсунули бокал с синцерусом. Не исключаю, что хотели просто отравить, синцерус очень едуч для тканей тела. Вряд ли так, дорого же невероятно, бокал синцеруса – это примерно половина всех запасов гильдии… Но тут в чем дело, даже если маг понимает, что это, его хочется . Очень хочется, чем больше маг практиковал, тем сильнее… Не знаю, осознанно или нет, гранд-маг весь бокал вдохнул. И-и-и… успел выбежать на балкон, прежде чем началось.
– Что?
– Ну, в океане поднялся столб льда величиной с пол-Моста, от Моста вырос каменный длинный съезд ко Второму Югу – до того, между прочим, в Магдалинику ездили по тамошней речке, а дальше волоками. Заработали около сотни высохших колодцев на средней части Моста, семнадцать женщин вернули себе молодость и здоровье, одна отчаянно поумнела, трое мужчин превратились в младенцев, один – в свинью, товар одной из овощных лавок полностью превратился в драгоценности, и у двух молодых магов отсохли языки и пальцы. И начался страшный град.
– Он умер? – спросил я.
– Представь себе, нет. Но с тех пор он не мог усилием воли и спичку поднять, а детерминанта его исчезла, остались крохи, меньше, чем у любого лавочника. Ну и, само собой, быть гранд-магом он перестал. Хотя и его ближайшему конкуренту тоже должность не досталась – над ним возились очень долго, но ничего не добились. Так и подох лет через двадцать на скотном дворе, от старости. Есть его, конечно, никто не стал…
– Так вот как Бран собирался принести его на Мост! – догадался я. – Наследник сказал, что как-то сам, в себе.
Петеан приложил ладонь к губам.
– Ах ты… Уф. Мой сын был упрям. Да. Сейчас это не имеет значения, конечно. Но для мага это… самоубийство, конечно. Бран, Бран…
– Получается, что мне это сделать будет несложно, – сказал я, – вы мне, главное, объясните как. А если у меня съежится емкость – да это же будет просто подарок!
– Чего там объяснять, – отсутствующим голосом ответил старичок, – как смотришь, так и вбирай… Ах, Бран, Бран, сынок. Только – стой! Отдать синцерус напрямую Мосту не получится. Нужен передатчик – человек с очень низкой детерминантой и каким-нибудь имплантом.
– Чем?
– Ну, вот ваш третий моряк хорошо подойдет. С какой-нибудь, э-э-э, штопкой в организме магической. Синцерус должен пройти сквозь человека, не того, кто его в себе нес, и не втянуться в того, сквозь кого проходит, и быть отданным Мосту добровольно. Иначе не… не подключится в систему, просто распылится, как тот, что в воде под Мостом.
– То есть я правильно понимаю, что нам надо будет не только разобраться, отчего син… синьки этой мало, но и привезти ее, сколько сможем набрать? – подал голос Жур.
– Спусти лестницу! – заорал снизу женский голос.
– Да, именно, – ответил Петеан. – Локи?
– Поднимайтесь немедленно, – рявкнула она снизу, – вверх, немедленно!
Жур отшвырнул китель и прыжком исчез над дверью, пробежал у нас над головами, загремел чем-то. Ванг кубарем перевалился через столик (Петеан едва успел отдернуть бумаги), свесился с крыши вниз, помог Локи забраться по лестнице.
На Локи была мужская рубашка, какие-то штаны и только на одной руке остались плоскогубцы. От спицы с крючком на культе красовались только красные полосы содранной кожи. Ноги босые, волосы растрепаны.
– Твой дом громят, я ушла через щель под подвалом, где дети были, – сказала Локи Петеану, – вы что-то растревожили.
– Я не могу наверх, – спокойно ответил Петеан, – я там умру не выше виадука. Я очень старый.

Ванг исчез сквозь крышу комнаты и о чем-то переговаривался с Журом.
– Я могу вас укрыть у себя, – сказал я.
Петеан ласково на меня посмотрел.
– Боюсь, вашей защиты будет недостаточно.
Ванг поднял крышу, Жур прыгнул вниз.
– Штурман, Локи, наверх! – скомандовал Ванг. – Жур уведет Петеана и спрячет его.
– Дельно, – быстро одобрил Петеан.
– Мне-то что там делать? – мрачно сказала Локи.
– Не мешаться у Жура под ногами, – ответил Ванг, – Петеана он, если что, на загривке унесет, и очень быстро, а ты плохо бегаешь и плохо лазаешь.
Локи кивнула, поразительно ловко забралась на стол и протянула Вангу голую культю. Одним рывком он поднял ее сквозь комнатку и крикнул вниз:
– Штурман, давай!
Я намотал полу мантии на кулак и влез на стол. Брат протянул мне руку, как тысячу раз в детстве, и потащил за собой.

Локи спокойно сидела в углу корзины. Локоть за край, подбородок на локоть. Петеан и Жур суетились внизу, Ванг колдовал над гудящей горелкой, то хмуро поглядывал вверх, внутрь шара, то озирался, словно считая облака. Я молча влез в корзину и сел с противоположной от Локи стороны.
– Неси меня, береги меня, будь со мной, – бормотал Ванг, – дыши мной, слушай меня, не спорь со мной…
Горелка гудела. Коричневая громада над нами казалась не шаром, а скорее перевернутым судном, тем более и внутри, и снаружи – сплошное переплетение каких-то концов, тросов, линей, талей, еще бы я знал, что из них что. Ванг ослабил один из внутренних концов, тихо сказал Локи:
– Пусть отпускают.
– Отдавайте, – крикнула Локи вниз, – и уходите.
– Штурман, иди сюда, – так же тихо пробормотал Ванг, – смотри, вот колесико, вертишь вправо – огонь увеличивается, вертишь влево – уменьшается. Я буду говорить «больше» или «меньше», ты делай, только не резко, постепенно.
– Угу, – сказал я.
– Так, при мне. Больше.
Я крутнул.
– Еще больше. Так. Стоп. Ни на шаг от горелки и ни на что не отвлекайся.
– Да, капитан, – непроизвольно сказал я. Ванг ухмыльнулся, но не отвел взгляда от облаков.
– Отпускаем! – крикнул Жур.
Под ногами вздрогнуло, пол корзины двинулся, пламя горелки заметалось.
– Больше. Стоп.
Прошло сколько-то времени, когда Ванг давал мне команды, я не отводил взгляда от горелки, корзина колебалась туда-сюда.
– Держитесь крепче, – крикнул Ванг, – поднимаемся над мысом, я еще не вижу, какой там ветер! Меньше! Стоп. Так… Так и держи.
Я на секунду оглянулся, вытянув шею. Мы шли над заливом, громада Моста отодвинулась к морю и казалась широкой лентой, замыкающей берега. По тонюсенькой ниточке виадука бежали солнечные зайчики.
– Меньше, – сказал Ванг.
Если не озираться, а только поглядывать над голубоватым пламенем горелки, я видел надвигающийся плечом вровень с нами обрыв над южным мысом, вершины деревьев, коричневую осыпь, облака над горным склоном. Движение не было быстрым – проходили мы не слишком близко, – но чувствовалось. Пролетающая невдалеке птица вдруг с изумленным клекотанием потеряла направление и косо завалилась вниз. Слышно было, как где-то под нами она продолжает возмущаться. Обрыв прошел внизу, за ним стояло облако, загородившее горизонт.
– Что происходит? – спросила вдруг Локи, оказавшись рядом со мной. – Он же словно спит на ходу?
Я уставился на нее. Ну да, она же не мостовитянка.
– Ванг держит ветер.
– Он же не маг.
– Он моряк. Моряки все держат ветер. С Журом вдвоем им было бы проще, конечно.
– Нас все равно болтает же?
– Ну, лишь бы тянуло туда, куда нужно, и не переворачивало. – Я пожал плечами. – Если бы Ванг не мог держать ветра достаточно, чтобы провести корабль милю в левентик – а там парусность побольше, чем у монгольфьера, – ему б никто не дал лицензии.
– Но… – Локи оглянулась. Вид у Ванга был действительно совершенно отсутствующий.
– Мы же не знаем, как они и чем держат ветер, тоже на магии или нет, – тихо сказал я, – мы уже смотри насколько выше виадука. Держит, насколько может – мы идем все ближе к Горе, но не слишком близко, так что пока он справляется.
Локи посмотрела.
– Это ты зря мне сказал, насчет посмотреть, – пробормотала она, зажмурилась и покрепче воткнула плоскогубцы в узлы, обвязывающие корзину изнутри, – это ты зря.
Вообще да. Если болтанет как следует, она ведь даже не схватится ни за что.
– Ванг, можно отвлечься на минуту?
– Что такое?
– Я Локи за пояс привяжу.
– Давай, быстро.
Я проверил, чем опоясана Локи, – выдержит, если она повиснет на этом поясе вниз головой? Ткань, но крепкая и сшитая вдвое полосой в мои три пальца. Должна выдержать. Перевязал узел, продел и закрепил два конца из разных сторон корзины. Теперь хоть мы вверх ногами перевернемся. Другой вопрос, что и выбраться она сама уже не сможет.
– Так, ну, главное, не утопи нас! – крикнул я Вангу.
– На этот счет уже можешь не беспокоиться, – весело отозвался он, – залив прошли, над сушей идем.
– А чего это ты повеселел?
– А все, ветер уже не слушается, но и дует ровненько. Поднимемся, сколько сможем, на нем. Уменьши немного. Еще. Так пока. Еще.
Гора прямо перед нами казалась незнакомой. Какие-то лощины, отдельно стоящие скалы, высокие обрывы, и только абрис вершины не изменился.
– Пешком мы бы тут долго возились, – все тем же бодрым голосом крикнул Ванг.
– А нам на самую вершину? – поинтересовался я.
– А я знаю?
– Ты видишь реку, которая выше водопада? – влезла Локи. Она так и не раскрыла глаз, но голос ее был твердым.
– М-м. Штурман, прибавь немножко! Еще! Вот так, ага. Ручей, скорее. Если это тот.
Ванг свесился чуть ли не весь наружу, корзина начала крениться, Локи ловко отползла в противоположный угол.
– Вижу, тот. Должен быть тот. Прямо над ним идем. Надо будет возвращаться вниз ночным бризом.
– Чем?
– Этот ветер, он называется бриз. Дует днем с моря, вечером – к морю. Так что самое большее через час надо будет приземлиться.
Вскоре пришлось заменить бутыль с топливом для горелки. В четыре руки мы управились даже не за минуту, а меньше, но Ванг перед этим на всякий случай поднял монгольфьер повыше, и мы чуть не потеряли бриз. Ветер становился все слабее и волочился совсем близко к склону. Далеко внизу залив и Мост полностью укрылись тенью Горы, да и здесь мы то и дело попадали в полосы тени. Пора было снижаться. Ванг велел мне загасить и опустил корзину точно на начало пологого каменистого луга. Нас поволокло. Наверху шара страшно сипело и выло – Ванг вытянул и закрепил то, что открывало клапан.
– Держись, штурман! – крикнул брат, выпрыгивая из корзины с мотком толстого троса. Корзина подскочила, дернула, потащилась по земле. Ванг накидывал второй, а потом третий круг троса вокруг грибовидного камня. – Извини, увидел такой удачный якорь, побоялся, что отнесет далеко, пока буду объяснять.
Убедившись, что трос закреплен, он подал мне один за другим десяток камней, так что постепенно корзина перестала ерзать. Я отвязал Локи, вылез из корзины сам, и мы уже с ней добавляли камней, пока Ванг привязывал к другим большим камням примятый ветром, опускающийся шар.
– Вроде порядок, – сказал наконец Ванг, – до утра сидим тут, утром посмотрим, как дальше – еще лететь или лезть? Если круто, надо лететь – снаряжения же никакого, да и Локи тот еще верхолаз.
Локи фыркнула без всякого сожаления.
– А ручей синцерусовый далеко? – спросил я.
– Должен быть в той стороне, – махнул рукой Ванг на север, – шагах в ста, не больше, тут за взлобком просто не видно.
– Значит, с него и начнем.
Питья у нас было в обрез, особенно учитывая, что и на обратный путь надо оставить. Разве что найдем какой-нибудь родничок без синцеруса, с чем-то же он смешивается по дороге к водопаду. А еды на троих оказалось вполне достаточно. Кое-как пожевали и улеглись впритирку друг к другу ногами в опрокинутой набок корзине, подтянув для защиты от ветра осевший шар. Лечь на него мы не решились – еще порвем о какой-нибудь камушек. Я оказался в середине.
Как мы не околели за ночь, вообще не знаю. Легко одетую Локи я обмотал своей мантией, как смог, но она дрожала даже во сне. Утром оказалось, что ее ноги замотаны в китель Ванга и еще прикрыты сверху его шляпой, а сам брат спит, прижавшись ко мне спиной и обняв сам себя обеими руками.
Встающее из океана солнце шпарило прямо на наш взлобок, коричневая ткань – или не ткань? может быть, это чья-нибудь шкура? – монгольфьера быстро набирала тепло. Мы проспали часа на два больше, чем следовало бы, просто потому, что наконец согрелись.
Я проснулся от голоса Локи:
– Вставайте, люди. Я нашла два ручья – большой и маленький, но не знаю, который нам нужен.
Два ручья? Возможно, в одном из них питьевая вода. Я торопливо выбрался из корзины, Ванг не шевельнулся. Китель снова был на нем, накрывал плечи и спину.
– Капитан, вставай.
Брат сел с диким видом.
– Кто?
– Капитан, капитан, – издевательским голосом подтвердила Локи, – не мы же.
– Согласен, – смирился Ванг и потер глаза кулаками.
– Просыпайся, а мы сходим на ручьи посмотреть. Может, хоть из одного можно попить и умыться.
– Без меня? – изумился Ванг и вскочил.
– Ближний тут, – показала Локи плоскогубцами. Мы двинулись за ней.
Я постоял над ручейком, поморщился, вдохнул, выдохнул. На вид ничего. Опустил руку. Вода как вода. Интересно, если второй такой же – что мы будем делать дальше?
Все умылись, напились. Хотелось завтракать, но как-то было очевидно, что посмотреть второй ручей важнее.
Что второй не такой же, стало ясно еще с косогора. Вдоль второго ручья не росло ни травинки, бело-фиолетовый отсвет на воде был почти непрозрачным.
– А вот отсюда лучше не пить, – сказал я и остановился.
Ванг взобрался на каменную голову с себя ростом и огляделся.
– Вообще, на вид тут можно ногами пока. Давайте попробуем? Мне очень неуютно тут монгольфьер дальше поднимать, ветер непредсказуемый совсем.
– Попробовать можно, – сказал я с сомнением, – если что, вернемся… Так-то оно тут гораздо гуще, чем в водопаде. Но я ж его в чистом виде в глаза не видел.
– А ты когда-нибудь раньше управлял судном в горах? – вдруг спросила Ванга Локи с таким невинным видом, что мы переглянулись.
Очевидность ответа была такова, что Ванг только плечами пожал.
– То есть мы имеем капитана, который никогда ничем похожим не правил, мест не знает и опыта на подобной местности не имеет, – Локи гадко улыбнулась, – мага, который никогда не видел искомое вещество, не то чтоб уж там его носить туда-сюда, и вообще не маг. И есть еще я. Видимо, ваш главный боец и охрана.
Она с угрожающим видом потрясла плоскогубцами.
Ванг свалился с камня.
– Локи! – обиженно сказал я, перестав ржать. – Он же сломать что-нибудь мог!
Локи сама сидела на земле и вытирала глаза свободной культей.
– Пойдем поедим, – сказал я, – перед дорогой. И воды надо набрать. Вдоль синцерусового ручья не попьешь.
К озеру чистого синцеруса мы добрались уже к полудню. В паре мест мы вытягивали Локи наверх на обвязке – вдвоем, в общем-то, и несложно. Ванг больше волновался о том, как мы будем спускаться назад. По его словам, спуск вообще сложнее подъема, а еще надо будет как-то синцерус тащить. Я постучал согнутым пальцем по голове.
– Как ты вообще представляешь его тащить? Либо я его несу… либо никак. Куда ты его нальешь – за щеку?
– Ну вот тебя и надо будет тащить, – продолжал хмуриться брат, – прикинь, у тебя в животе будет плескаться бочонок этой радости, а ты скачешь по этим вот камням?
А ведь, возможно, брат и не зря волновался. Буду ли я способен двигаться хотя бы так же, как сейчас?
Озеро оказалось невелико; шагов тридцать в поперечнике. Струйка, которая сочилась вниз, между камней, была совсем узенькой. Едкий запах щекотал мне ноздри, и с каждым шагом внутри искрило все сильнее. То ярость, то шелковая истома, то страх. Пузыри судорожных позывов хоть к какому-нибудь действию поднимались сквозь меня и грозили полностью отшибить способность думать. Знакомое чувство, примерно то же происходило со мной, когда первый… стоп. Я не буду об этом думать. Я не буду этим заниматься. Да, я не могу это не чувствовать, но я могу делать то, что собирался раньше. В конечном итоге это то же самое, как ставить чайник на огонь, когда у тебя жар. Хорошо сосредоточиться, игнорировать очевидный бред, внимание на дрожащие руки. Думать трудно, но можно.
– Вон, смотри, – показывал Ванг куда-то.
Я прищурился. Над бело-фиолетовым блеском поверхности на дальнем конце озерца, в нижней части обрыва, между камней поблескивало.
– Он оттуда сочится.
– А ведь это не очень давние камни, – внезапно сказала Локи, – а что, если там просто надо источник расчистить?
Ванг подошел близко (на мой взгляд – слишком близко) к краю и внимательно осматривал подходы к обрыву.
– Посуху не пройти, – огорченно признал он.
– Да что ты говоришь, – пробурчала Локи, подошла ко мне и сказала: – Пояс развяжи.
– Что?
– Я как твои узлы развяжу?
Я развязал. Пояс упал на землю. Локи зубами отстегнула застежку, державшую ремень плоскогубцев, аккуратно бросила их, держа в зубах, на землю – чтобы не по ногам. Легко выбралась из рубашки, стащила штаны, села на край, повернулась на живот и сползла в озеро.
– Тут по пояс, – пояснила она спокойно.
Я закашлялся. Слезы текли по лицу. Ванг оглянулся – на Локи, на меня, осмотрелся и оттащил меня за руку на несколько шагов в сторону, поднял и поставил на какой-то камушек.
– Тут ветер от озера, может, продышишься.
От озера донесся легкий вскрик и какое-то бульканье.
Мы обернулись.
Локи исчезла.
Как я успел спрыгнуть с камня и поймать брата за рукав – не знаю.
– Нет.
Ванг уже совладал с собой, медленно выдохнул и шагнул назад.
Мы стояли и молчали – казалось, целую вечность.
Тут из воды – да нет, не из воды – с плюханьем показалась голова, мы услышали резкий глубокий вздох, и Локи снова ушла под блестящую поверхность. Миг, другой, снова плеск, голова, плечи и обрубки рук оказались снаружи. Локи встряхнула головой, вздохнула, фыркнула.
Обернулась к нам.
– Поскользнулась.
Посмотрела на нас внимательнее и неуверенно улыбнулась.
– Что-то вы бледные такие.
– Коза мокрая, – злобно ответил Ванг.
– Ну извини, я ж не нарочно.
Я потихоньку отошел и снова забрался на камушек в отдалении от озера. Ванг, если и надышится, вряд ли отравится всерьез, а меня мутило. Что я чувствовал? Ничего не чувствовал. Все пузыри эмоций, диких позывов, странных ощущений беспомощно плясали за той стенкой, которую я выстроил в себе однажды, когда мне пришлось смотреть на то, как стая мелкой хищной рыбы съедает в аквариуме бьющегося козленка. Он говорил: «Ну что же ты не кричишь? Тебе же страшно, кричи, плачь. Смейся!» Я уже знал, что нельзя принимать никаких, даже самых невинных его предложений. Что же, наука пригодилась.
Локи тем временем осторожно добрела до обрыва и возилась с камнями.
– Тут целая осыпь… О, ничего себе!
Один раз она поскользнулась и съехала на животе в воду с камнем, прижатым локтями к груди. Ванг опять весь напрягся, а я почему-то знал, что Локи встанет, как ни в чем не бывало, и продолжит ворочать камни с полсебя размером. Ободранными культями, шипя от боли и ругаясь вполголоса. Что ей будет, нашей охране и защите. Плевала она на камни, как плевала на синцерус.

Локи возилась, наверное, с час. Откатила большие валуны, кое-как выгребала средние. В какой-то момент она вылезла на осыпь и ковырялась в ней ногой.
– Нет, так тоже не выходит, – пробурчала она, снова слезла по пояс в синцерус и наклонилась над чем-то, что ни мне, ни Вангу видно не было. – А! Глядите, – крикнула она.
– Что?
– Ну вот же, – ткнула она куда-то культей и отошла на пару шагов.
– Ого, – сказал Ванг.
– Вообще, если любой источник триста лет не чистить, он, того, может и вовсе усохнуть, – задумчиво добавила Локи.
– Может, и не триста.
– Вашим магам ноги повыдергать, – свирепо сказала Локи, еще раз окинула взором дело рук своих и побрела к берегу.
Ручеек свежего синцеруса бодро журчал, падая на поверхность с высоты около локтя.
Ванг наклонился, схватил Локи за протянутые культи и вытащил на берег. Она отошла в сторонку и отряхивалась – с волос текло струйками, а брат вдруг зашипел и затряс руками.
– Не об себя, о камни вытирай! – догадался я. Ванг упал на колени и яростно тер ладони о гранит.
– Хорош бы я был, прыгнув туда, – признался он, рассматривая ладони.
– Добро пожаловать в клуб девочек-безручек, – отозвалась Локи.
Ванг ничего не ответил, встал, подул на ладони, оглянулся.
– Штурман, твой выход. Зачерпывай.
«Как смотришь, так и вбирай».
Других инструкций у меня все равно не было.
Я посмотрел . И вдохнул .
Вот, значит, почему они называют это емкостью. То, откуда во мне вырывались пузыри чувств, спонтанных реакций и желаний, вдруг оказалось плотным, залитым до отказа и отчаянно стремящимся к реализации. Когда не просто хочешь, а достоверно можешь – и хочешь уже не только результата, но самого процесса исполнения. Забавно. Я немножко призадумался о том, каково переносить такой… взрыв эмоций тому, кто не научен от них отгораживаться, и не преуспел. Наверное, выбежать и начать совершать все подряд? Ну нет. Нет у меня никаких желаний. Ничего, что взывало бы к возможностям. Ничего.
Волны внутри бултыхались все ленивее, готовые подняться в любой момент, но ничем не движимые. И, кстати, стало легче дышать.
– А наоборот, черт возьми, нельзя было сделать? – сказала у меня над ухом Локи.
Я посмотрел на озеро.
Его не было. Только из родника лился и исчезал между сухих камней дна расчищенный Локи ручеек.
Внутри качнулось.
Ну нет.
Без разницы.
– В следующий раз, Локи.
Локи и Ванг одинаково обеспокоенно заглянули мне в лицо.
– Донесешь?
– Должен.
– Вообще, капитан, ты примерно так же и выглядел, когда пас ветер, – сказала Локи, – так что, как по мне, неопасно. Вот спускаться в такой сосредоточенности – не знаю.
– А куда деваться? – вздохнул брат и улыбнулся. – Ну ты, штурман, и выпивоха!
– Не выпивоха, а пузырь, – пробормотал я.
– Шутит? Будет жить, – заключила Локи, и мы двинулись вниз.
Назад пробираться было скучно. Впрочем, я думаю, мне все было бы скучно в этом прекрасном состоянии, в котором я провел свою, хм, незабываемую юность. Я послушно выполнял команды Ванга, равнодушно озирал скалы и пологие спуски. В какой-то момент я понял, что мы стоим, все трое, без движения, уже несколько минут над обрывом – который по уму надо было обойти. Ванг и Локи с одинаковыми, лишенными выражения лицами смотрели вниз. Что там? Темный южный и светлый северный мысы, блестящий на солнце залив, угольно-черная полоса Моста, искра виадука, а из-под каждой арки и от каждого съезда расходятся туманные жемчужные полосы, словно страницы полуоткрытых книг. Множество страниц.
– Что там такое? – терпеливо спросил я.
– Это же лоции, – выдохнул Ванг.
Внутри качнулось.
Нет. Все равно. Неважно. Безразлично. Успокоилось?..
– Пойдем дальше? – спросил я.
– Подожди, штурман, – ответил брат и вдруг оглянулся. – Тебе тяжело?
– Нет.
Ванг еще раз посмотрел на меня и поторопил Локи. Она тоже неохотно отвела взгляд от Моста, но вид имела не столько восхищенный, сколько мрачный.
Медленно и аккуратно мы сползли к пригорку, где оставили монгольфьер, и стали ждать вечера. Ванг считал, что до темноты по вечернему бризу можно спускаться, отдаляясь от Горы, а в темноте уже идти на огни Моста. Тем более что над заливом он уже собирался снова схватить ветер.
Поели. Набрали воды и балласта. Ванг проверил оснастку – это заняло само по себе пару часов. Локи спала.
Когда тень Горы уже ползла перед нами вперед, к мысам и заливу, и перестало припекать, брат свистнул и позвал нас надувать монгольфьер. Сначала держали руками, потом тянули за оснастку там, где указывал Ванг, – перегоняли горячий воздух в верхнюю часть шара. Мало-помалу монгольфьер надулся. Воздух был уже совсем холодный, и впереди лежала темнота.
– Будем идти с запасом высоты, – объяснил брат, – чтобы на скалу не напороться. А мимо Моста не промахнешься.
Бриз был очень легкий. Несло нас медленно. Надежно привязанная Локи свесилась обоими локтями через край и напряженно смотрела вниз и вперед – тут уж было не до укачивания. Ванг стоял на другом краю, держась за оснастку, и тоже всматривался в темноту. Он на этот раз привязался за пояс и сам, не доверяя своим забинтованным рукам. Я управлял горелкой.
Был момент, когда брат и Локи о чем-то быстро переговаривались у меня над головой, она ахнула, но ничего больше не произошло. Вскоре я различил – с трудом, глазами, привыкшими к пламени горелки, – как с той стороны монгольфьера, кажется, не очень далеко, проходит большая скала или отрог.
Мы еле тащились, это даже я чувствовал. Час проходил за часом, в движении вниз, наискосок. Наверное, хотелось спать, я понимал это по тому, что руки слушались еще хуже, чем днем.
Когда брат сказал стеклянным голосом: «Взял!» – я некоторое время размышлял, как это трактовать, в смысле куда крутить колесико. Потом сообразил – мы опустились достаточно, чтобы Ванг снова поймал ветер. Я глянул вперед и обнаружил, что небо над океаном уже совсем светлое.
Прошло еще сколько-то скучного времени. Кто-то в отдалении от меня хотел спать, пить (а вот это, наверное, стоит осуществить…), отомстить, поговорить с ее величеством, увидеть рассвет (тоже можно разрешить), поговорить с Мостом, взорваться, превратиться в облако и снова пить. Интересно, все ли люди в душе такие хаотические?
– Куда рулить, штурман? – раздался прямо над ухом голос Ванга.
– К Печальной площади. – «Интересно, откуда такая уверенность», – вяло подумал я.
– Там же нет больше никакой площади, – возразил Ванг.
– Куда-нибудь рядом с дырой. М-м. Вопрос починки.
– Понял, – отозвался брат и осторожно вернулся на край корзины. На другом краю, синхронно его движению, отползла напротив Локи.
Залив проходил под нами. Пылающие полосы воды, освещенной солнцем, тянулись из-под арок. В тени Моста вода была еще почти черной, в глубине ходили какие-то медленные фигуры – может быть, поля водорослей.
Над внутренним парапетом мы прошли едва на высоте пары этажей.
– Гаси, – твердо сказал Ванг и повис на канате, открывающем клапан. Это была не поперечная улочка, идущая к самой площади, а соседняя с ней. Наверное, Ванг прав – даже если мы затормозим окончательно только у самого внешнего парапета, свалиться в дыру нам не грозит.
Снизу закричали.
– С дороги! – самым капитанским рыком взревел Ванг, какой-то экипаж прямо впереди судорожно заторопился за угол, прохожие шарахнулись к стенам, я едва успел закрутить погасшую горелку для надежности тугой крышкой, и вот нас уже волочет по мостовой.
Ванг был уже на ногах, отвязывался сам, Локи с трудом встала на ноги прямо в поваленной корзине. Я лежал на боку с задранными к голове ногами, надо все же встать и отряхнуться.
Тут меня схватили за обе руки и подняли.
Пока я размышлял, брат уже отвязал Локи, примотал часть оснастки шара к какой-то ограде и собрал остатки багажа – свою старую сумку и мешок с недопитой водой.
– Уходим. Куда, штурман, к дыре?
– К дыре.
По уму надо было волноваться – ну, как я сейчас понимаю. Тогда Ванг оглянулся, заставил нас с Локи перелезть через какой-то забор, провел нас через пару запущенных двориков и сквозь маленькую арку вывел на другую поперечную улочку. Ту, которая, собственно, и шла к бывшей площади. Идти дальше оказалось незачем – дом с аркой был покинут жителями; а следующего по улочке дома, собственно, почти и не осталось. Между нами и дырой оставалось шагов двадцать обычной черной глади Моста и шагов, наверное, пять серого песка. Не то чтобы кто-то собирался делать эти пять шагов.
– Что теперь?
– Теперь сделай так, чтобы нам не мешали, – сказал я и повернулся к Локи. – Вытяни руки.
– Что?
– Руки мне дай сюда.
Она хмыкнула, но протянула культи вперед.
– Теперь, главное, не упади, – предупредил я ее и посмотрел .
Да, моя догадка была верной. Множество царапин, да еще она, несомненно, нахлебалась, когда упала в синцерус. Магия разошлась по ее крови, разбежалась по всему телу. Теперь ты нам не чужая, Локи Хромоножка. И, собственно, это значит, что…
Я пожелал знать.
Я узнал.
Я пожелал уметь.
Я умел.
Крошечные – видимо, только с моей точки зрения – порции силы, затраченные на то, чтобы выполнить разрешенные себе желания, пробили в моей стене брешь. «Желай!» – отчаянно взревело внутри.
Я пожелал.
Концы культей Локи лопнули, кожа развернулась, обнажились кости и оборванные мышцы. Прозрачное марево магии нарисовало перед культями два запястья с призрачными косточками внутри, развернутые веера пястей, тонкие кости пальцев, протянулись почти невидимые мышцы, по зеркально поблескивающей паутине сосудов побежала живая, настоящая кровь – до самых кончиков нарисованных пальцев. Локи держала вытянутыми перед собой руки, похожие на две хрустальные вазы, расписанные изнутри полупрозрачным красным.
Она с трудом выдохнула.
– Больно! То есть уже нет. Но был момент.
– Когда культи открылись, – сказал я очень медленно. Истрачено очень немногое, и удержать остальное… Ничего не хочу. Ничего не знаю. Молчи. Здесь никого нет, кто мог бы желать. Никого. – Они не всегда такие будут. Теперь твое тело будет считать каждый недостающий участок отдельной маленькой ранкой и постепенно заменит. За год, наверное, станут обычные руки. Может, быстрее.
– То есть на виадук лучше не ходить? – спросила Локи, ухмыляясь.
– А-а. Да. Теперь самое главное.
Локи насторожилась.
– Прости нас, Локи Навиген, – сказал я.
– Кого – нас? – настороженно спросила она.
– Мост.
Ее лицо потеряло всякое выражение. Она молчала. Я тоже молчал.
Наконец она посмотрела на серый песок, медленно ссыпающийся с края бывшей площади, на меня, на Ванга, криво улыбнулась и кивнула:
– Ладно.
Я выдохнул.
– Вторая просьба. Помоги его починить.
– Это легче, – отозвалась она, – что делать нужно?
– Упрись руками в мостовую, как тебе удобно. Теперь бери у меня – и отдавай Мосту.
Она уселась на мостовую, оперлась на ладони.
– Я не умею.
– Ничего не нужно уметь. Главное, не отказывайся принять и не бери себе. Всё.
Я начал с маленькой струйки – маленькой, видимо, только для меня, – Локи вздрогнула и открыла рот в беззвучном крике. Поток проходил между нами по ее согласию, как по подвесному мосту, и соскальзывал сквозь руки по готовности отдать. Я начал осторожно, постепенно уменьшать стену отрицания. Поток рос. Под ногами задрожало.
Больше всего это было похоже на задачу о бассейне и трубе – как бы ни была широка труба, бассейну нужно время. Между упершихся в мостовую полупрозрачных ладоней стоял невидимый водоворот, становившийся материальным где-то в глубинах Моста. Или не становившийся, а сразу запускавший… что-то, что сам Мост считал необходимым. Лицо Локи было сосредоточенным и восхищенным – как, наверное, и мое. Был момент, когда я почувствовал внезапное изменение – словно поток из Локи разделился надвое и часть его потекла в другую сторону – куда-то на юг. Еще через некоторое время принимаемая Мостом сила расслоилась на множество тонких струек, еще больше – и потекло во все стороны сразу. Когда-нибудь я постараюсь узнать, какие приоритеты определил сам себе Мост. Но сейчас я не буду этого хотеть. Сейчас я хочу отдавать. Досуха.
Досуха, правда, не получалось. Большая часть пузыря, которым я был, съеживалась и ссыхалась, но кое-где на его границах ложились складки и морщины, как на сдуваемом монгольфьере. Какие-то пузыри мне удавалось сдавить и вылить, какие-то, небольшие, уже не было сил прожать. Что-то останется, к сожалению. Ну, что-то – это не страшно. Что-то на Мосту есть у каждого, кто достаточно долго дышал ветром с залива.
Когда все кончилось, тени от домов укоротились и было жарко. Локи села, вытянув ноги, и вытерла обеими ладонями лицо. Вздрогнула, посмотрела на руки.
– Не могу поверить.
– Гляди, – сказал Ванг у меня из-за спины, – дыра-то!
Дыры не было. На ее месте, на месте бывшей улицы и бывшей площади, было светлое, полупрозрачное пятно гладкой новой мостовой – такое же по цвету, как виадук. Мост зарастил рану. Граница черного и полупрозрачного была четкой, среды смешивались на ширине едва в ладонь.
– Надо надеяться, что казнить здесь больше не будут, – сказала Локи и перевела взгляд на меня. – Ты сама-то как, жива?

ЧТО?
Я в недоумении обернулся, ища, к кому она обращается, и наткнулся на полный ужаса взгляд брата. Как тогда, на виадуке. Но тут не было Жура, чтобы его поймать. Ванг шагнул назад, еще, тихо сказал:
– Нет. Нет… – повернулся и убежал.

Я стоял. Локи сидела на мостовой. Вокруг начали собираться зеваки.
Локи встала, отряхнулась, покачала головой и взяла меня за руку.
– Давай-ка я отведу тебя домой. Есть, спать, только потом думать. Пошли.
И мы пошли.
В доме у меня оказалась открыта настежь дверь. Кругом следы… наверное, грабежа, хотя что там грабить-то?.. Карты! Я кинулся к картам, Локи за мной, пробегая мимо кухни, я почувствовал запах дыма. У кухонного стола сидел капитан Рори.
– Локи? Вернулись? А где молодой капитан и сам принц?
– Вот, – сказала Локи, кивнув на меня.
– Сударыня, – поклонился капитан Рори и снова воззрился на Локи, – где остальные?
– Где Ванг, не знаю, – ответила Локи сухо, – убежал. А с принца-затворника спала завеса, ну и вот.
Взгляд Рори несколько раз метнулся между нами. Он дернулся, пытаясь встать, своротил стол, ударился о полку с горшками, сел обратно и с силой выдохнул:
– Так, значит, теперь у моряков есть принцесса?
– Что? – хором сказали мы с Локи.
– Принцесса, – повторил старик дрожащим голосом, – так, значит, у нас снова будет маяк?
– Маяк?
– Маяк принцессы, – сказал нам Рори специальным преподавательским голосом, – виден из любой лоции на расстоянии до двадцати морских миль до перехода из лоции к Мосту, в зависимости от погоды и природных преград, например островов. Мостовитянин, увидевший маяк принцессы, может воспользоваться лоцией вне зависимости от ее состояния и зависит только от собственных навигационных умений.
– Ничего себе, боюсь, ты от этого трудоустройства не отвертишься, – хмыкнула Локи.
– А почему Алкеста? – начал было я, но Рори покачал головой:
– Приемная принцесса? Маяк ее не принял. Вы что, не знаете?
Я покачал головой. Стоп. Нет. Я – покачала – головой? Можно, я тоже убегу? Хорошо Вангу.
– Так, отсюда нужно уходить? – спросила Локи старого капитана.
– Еще как, – ответил тот и осторожно выбрался из-за стола, – Локи, накиньте, пожалуйста, тоже плащик и перчатки найдите, у вас, э-э-э-э… принцесса… были?
Я забежал в рабочую комнату – там, на удивление, оставался порядок; прошелся по разгромленной прихожей, нашел две рабочие перчатки от разных пар. Рабочие – это значит без большого и указательного пальцев, для работы в холодном помещении. Ну, будут у Локи торчать наружу четыре прозрачных пальца, издалека сойдет за украшения.
На улице был обычный день, множество людей шли и бежали по своим делам туда и сюда. Рори вел нас по улице, не оглядываясь. А Локи озиралась, прихрамывая.
– Не беспокойтесь, – прогудел ей старый капитан, – если там кто и сидел в засаде, он ждал или молодого капитана, или безрукую женщину. Вы обе не подходите.
Локи оглянулась на меня.
– Слушай, а… у тебя же в доме все равно нет расчески?
– Нет, – растерянно сказал я.
– А что ты вообще обычно делала с волосами?
– Ну, обрезал, если мешали…
Локи хмыкнула.
– Мне… хотя, наверное, нам… срочно нужны расческа и зеркало.
– Зеркало у меня есть, – прогудел Рори, – а расческу, расческу посмотрю в вещах жены… должна быть.
Но расчески мы не дождались, умылись, поели и упали спать, куда показал старый капитан. Я толком даже не скажу, что именно мы ели. Так, что-то жевали, но ни вкуса, ни памяти о том, как выглядело место, где мы ели, не осталось.
Когда я проснулся, было снова утро. Недалеко от меня на стуле сидела Локи в какой-то другой одежде и расчесывала мокрые волосы.
– Тебе бы тоже помыться. Капитан оставил чистую одежду, мне вот это, а тебе балахон, почти как твой старый.
– А сам он где?
– Он, кстати, велел на улицу не соваться. Обещал скоро вернуться.
Капитан Рори вернулся не скоро. Я успел помыться, со внезапно большим огорчением убедившись, что да, я женщина не только на лицо. И, в общем, смутно поняв, что гигиенические привычки вполне тому соответствуют, просто раньше это не удавалось осознать. И Локи меня расчесала. Ох. Пожалуй, я опущу этот эпизод.
Рори выглядел устало.
– Принцесса, Петеан прислал вам книжку, – сказал он и потянулся за пазуху, – и он попросил меня показать вам что-нибудь, что можно будет сломать, или разбить… или сжечь, когда вы ее посмотрите. Вот все, что на подоконнике, – в вашем распоряжении. Да и само окно, ничего страшного, оно во двор.
– Может, мы сами до него дойдем? – осторожно спросила Локи.
– Пока не уберут мертвецов с улиц, никуда вы не пойдете, – твердо ответил Рори, – я сам-то… по чердакам, со своей спиной, но страшно же.
Мы переглянулись.
– Что происходит? – тихо спросила Локи.
– Уже, насколько я понимаю, все произошло. Ночью с позавчера на вчера был убит король. Наследник забаррикадировался где-то во дворце, ясли захвачены, еще несколько человек то ли в плену, то ли погибли. Вчера утром наследник и его люди как-то вынырнули на Южном съезде, подняли береговую охрану. Войско Моста и маги заодно, но с гильдией что-то очень неладно… Фактически здания больше нет. Моряки поддержали наследника. Адмиралтейство горит, квартал офицеров горел, но затушили, на рейде половина кораблей сгорела. Ваш мальчик… мичман… чудом вытащил Петеана из офицерского квартала, они сначала ушли к Грюнеру, но у него тоже опасно, мичман провел их обоих в какую-то нору и сегодня утром прибежал ко мне. Вы спали, я сходил к ним один. В этом районе уже тихо, и люди говорят, затихло везде – но чем именно дело кончилось, я не знаю. Надо ждать.
Старик вытащил тоненькую книжечку, почти тетрадку, заложенную обрывком писчей бумаги.
– А гильдию не ты разгромила, кстати? – невинным голосом спросила Локи.
– Не разгромила, а поплавила, и не я, а наследник через гемму, – сказал я и завис с протянутой к тетрадке рукой. Отделившийся поток. Гемма. Вот он, значит, как ушел из осады. Если королевские геммы – непосредственная связь с Мостом, то я дал Мосту сил подключить их, а дальше наследник уже воспользовался нечаянной помощью.
Может, и не такой уж нечаянной, он же был в курсе насчет нашей экспедиции.
Догадывался ли он, какие появятся возможности, или заговорившая гемма его вначале испугала? Этого я не знал. Да и того, что только что сказал, вроде не знал… Издержки большого подключения.
Хорошо. Вопрос в числе того, о чем я спрошу наследника… Короля, когда мы снова встретимся. Если он на прямом контакте с Мостом, у мятежа нет шансов. Я взял книжечку. На закладке чернилами нарисована стрелка, «туда смотри», видимо.
Называлась книжечка «Методические указания для обеспечения соответствующей вассализации при подготовке потенциального бонефикуса к рукоположению». Я едва ее не выронил. Руки потом вымою. Петеан не зря мне ее прислал, не для того же, чтоб меня на нее вырвало.
– Где он это взял? – спросил я с ужасом.
– А вот это отдельный разговор. Петеан говорит, что он ее украл. Совсем вот недавно, и что мичман ему помогал, и что он потом расскажет.
– Чувствую, Жур тут без нас не скучал, – прокомментировала Локи.
Я развернул книжечку на заложенной бумажкой странице. Один абзац был обведен чернилами.
В случае, когда магическая емкость вассализируемого существенно превышает таковую у вассализирующего, предписывается тщательнейшим образом изучить душевные качества вассализируемого. Если возможности вассализирующего позволяют выработать однозначные эмоционально-деятельностные реакции вассализируемого, добиться их безвариантного ответа на предъявляемую стимуляцию, только в таком случае можно переходить к закреплению вассализации и групповым формам работы. Без достижения убедительной достаточной управляемости реакциями вассализируемого дальнейшая работа с этим вассализатором строго запрещается. 
Я успел поднять взгляд, книжечка не вспыхнула, а только затлела; окно вылетело вместе с рамой, взрывающиеся в воздухе горшки медленно переворачивались, лопались, дымились. Мгновение, и мир снова обрел обычную скорость из вязкого сиропа. За окном загремело, раздался чей-то возмущенный крик.
– Кхе, – сказал Рори, – соседское белье, забыл про него.
– У тебя же должно было отшибить магию, – хладнокровно уточнила Локи.
– Немножко осталось, на донышке, – сказал я каменным голосом. Лиэм, твое величество, так ты расплавил это здание? Может, что-то осталось на мою долю?..
Дверь грохнула.
Вбежал Жур и оглядел нас. Локи вскочила, глаза у нее были как плошки.
– Он умер, – сказал Жур.
– Кто? – ахнул Рори.
– Петеан. Попросил прилечь, пожаловался, что устал, назвал меня доченькой и велел передать принцу, чтобы не сдавался. Закрыл глаза. Я приводил врача, тот говорит, сердце. Поздно.
Лицо Локи скривилось, она укусила себя за костяшку руки, дико посмотрела на нее, тут Жур подошел и обнял ее.
Я посмотрел на книжечку в руке и кинул ее на стол.
Остался ли на Мосту хоть один маг, кроме меня? В смысле живой  маг? Невассализированный?
Так-то логика понятна, бонефикусы живут долго, ученики бы обгоняли учителей, смещали их…
– Вы можете как-то связаться с Навигатором? – спросил я.
Жур кивнул.
– Вези Локи к нему. Я… я должен идти помочь королю. Свяжемся, как утихнет.
Жур кивнул еще раз. Я поклонился старому капитану и вышел из его дома. Насколько я помнил, ближайшая куникула, ведущая к югу, была в двух кварталах отсюда.

Эпилог

Бои не прекратились – просто ушли с Моста. Практически все северные сухопутные пути и даже пара южных, где, казалось бы, Лиэм все крепко держал в руках, оказались под контролем выживших последователей гранд-мага и его родственников. Но сам Мост и морские дороги были пока спокойны. Кораблей на ходу осталась едва треть, а целых пристаней – и того меньше, но их уже вовсю строили наново. Лояльных королю магов на всем Мосту – кроме меня – трое.
На похороны Петеана Навигатор привез детей Локи. Девочку я толком не разглядел, оба раза, когда мы встречались, она держалась за шею Алкесты, ужасно повзрослевшей и похорошевшей, и прятала лицо. У мальчика были высокие скулы и большие серые глаза, совершенно не материнские. После того как все закончилось, Навигатор попросил меня поговорить с ним в тихом месте. Я добросовестно ответил на все вопросы, касавшиеся похода в Гору, рассказал, как мы оказались в одной корзине с Вангом. Навигатор говорил о Ванге с симпатией. На историю о том, как Ванг испугался меня – на виадуке и после починки Моста, Навигатор отреагировал странно – засмеялся.
– Что тут смешного? – нахмурился я.
– Он сам вам расскажет, я думаю. Когда привыкнет к вам… новой.
– Хотелось бы мне самому привыкнуть.
– Самой, – мягко и почему-то необидно поправил Навигатор. Он сам был человек уже немолодой, в седом хвосте совсем немного перца, на чисто выбритых щеках и между бровями лежали глубокие вертикальные морщины. Но когда он входил в комнату, то занимал собой ее всю. Или, по крайней мере, так казалось.
– Хорошо, самой, – согласился я.
Скрипнула дверь.
– Возьми на столе перо и чистый лист и молчи, – не оглядываясь, распорядился Навигатор.
Эрик скользнул вдоль стены, уселся на один из стульев возле рабочего стола и принялся тихонько что-то чиркать.
– У человека должен быть кто-то, к кому всегда можно прийти, – извиняющимся тоном сказал Навигатор.
Я подумал о Петеане и о себе.
– Да.
– Как скоро, как вы думаете, восстановится поддержка Моста… магией, – спросил Навигатор, – и надолго ли хватит того, что вы привезли? Все эти светящиеся по ночам шары в арках, говорящие столы в библиотеках… черт-те что еще, в чем пока не разобрались. Это же тратит его силы?
– Хватить должно лет на сто, как по мне, – ответил я, – а обычная подача, с водопадом, восстановится месяца через полтора-два, как резервуар наполнится.
– Хорошо, – сказал Навигатор, – второй вопрос лично к вам: вы планируете заняться маяком?
– Вообще-то у наследника… его величества Лиэма две дочери.
Навигатор хрюкнул.
– Его величество Лиэм, да будет вам известно, не далее как сегодня официально отказался принять королевскую гемму и заявил, что будет носить наследническую минимум три года, а потом может продлить этот срок еще. Так что единственная принцесса – это вы.
– Он не объяснил причин?
– Нет.
Эрик поднял голову, заметил, что на него смотрят, и расцвел.
– Можно показать, дядя Колум?
– Покажи.
– Смотри, вот отсюда мы плыли… А вот тут повернули, и тут, и вот сюда причалили.
– Не плыли, а шли, – строго ответил Навигатор, – и тебе пора лучше рассчитывать расстояния. Между первым и вторым поворотом у тебя получилось меньше, чем от арки до причала.
– Сейчас, – нахмурился мальчик, перевернул лист и снова начал чертить, высунув от усердия кончик языка.
– О, мы могли бы с ним подружиться, – вполголоса сказал я, – никогда не видел того, кого бы интересовали карты так же сильно, как меня.
– Думаю, да, – заметно обрадовался Навигатор, – он чертит же все подряд. Но это позже. Пусть дела хоть немного устаканятся.
Через несколько минут забежала малышка Алкеста, улыбнулась мне и увела Эрика, соблазнив какао и тем, что на кухне есть кошка. Навигатор рассказал мне, что знал сам, о маяке принцессы и о том, чего лично от меня ждут моряки. Я рассказал о внутренних структурах Моста – и о руках Локи, и как с ними обращаться. Все это заняло больше часа, и я чувствовал, что придется общаться еще – мы с Навигатором знали о мире, в котором живем, уж очень разное.
Мне было пора идти, тем более что на вечер Лиэм назначил мне очень непростую аудиенцию – с ее величеством.
Навигатор спустился, чтобы проводить меня, и уже совсем в дверях на нас наскочил какой-то пожилой моряк.
– Капитан Колум! – вскричал он, но тут же покосился на меня.
– Говори, Виран, что случилось? И как ты сюда попал? – нахмурился Навигатор.
– Капитан Колум, лоция к верфи за вами не закрылась.
– Там же нет никакой лоции, Виран, – недоуменно ответил Навигатор.
– Теперь есть. Мы пошли на лодке, просто порыбачить, обогнули остров и увидели Мост. Едва в миле. Ну я и кинулся прямо к вам.
Мы с Навигатором синхронно посмотрели вверх. В сторону кабинета, где на столе лежала нарисованная синими чернилами несколько несовершенная карта.
Потом друг на друга.
– Ну, Мост же починили, – медленно сказал Навигатор, глядя на меня, – вот и лоции начали открываться.
– И что нам теперь делать?
– Иди домой, всем расскажи. Ничего не будем делать. Корона сейчас изменила мнение о том, кто ей друзья, а кто враги. Мы – друзья. Можно на Мост ходить, особенно у кого родня осталась.
Не буду ничего говорить о том, что было на встрече между мной и ее величеством. Это, в конце концов, никого не касается. А вот что случилось на следующее утро, рассказать стоит.
Я услышал стук в дверь и пошел открывать.
За дверью стоял Ванг с повязкой на лице, без треуголки и с букетом цветов.
– О, – сказал я, – это что у тебя?
Брат поднял букет и с сомнением посмотрел на него.
– Ну, я не уверен. Но я вообще-то к женщинам мириться всегда с цветами хожу.
Я остолбенел, а когда пришел в себя, то длинно и витиевато выругался ванговским же любимым ругательством.
Брат с явным облегчением отшвырнул цветы и спросил:
– А пожрать есть?
– Я вообще-то спрашивал… спрашивала, что у тебя с мордой.
– А, – беспечно отозвался он, – я ж теперь одноглазый. Давай ты меня будешь кормить, а я расскажу, как дело было?
Я подвинулся, освобождая проход, и Ванг вошел в дом.

III
Уна Архитекта

Первое, что чувствуешь, – это как выскальзывает гладким, струйчатым движением трубка из легких. Второе – как где-то бесконечно далеко внизу так же плавно змеится вовне уротрубка (парни говорят, у них в обратном порядке. И морщатся). Ощущения привычные, обыденные и радостные – ты жива, и тебя кто-то будит.
Привет, дорогая.
Самостоятельно что-то делать телом начинаешь лишь через несколько минут, пока – только восприятие. Тепло (выводить в сознание недоразмороженных людей дураков нет). Покалывание во всем теле – остаточные явления магнитной стимуляции кровотока. Щиплет пальцы, горят уши. Странное эхо там, где по памяти тела должны были быть ноги. Шум в черепе, за носом, над зубами.
– Вставайте, сержант, – слышится молодой мужской голос. Ну ладно, вставайте так вставайте, инструкция вшита глубоко в подсознание – первым делом сжать по возможности губы на ближайшем выдохе и заблокировать выдох через нос. Щеки чуть надуваются, непослушные губы удерживают совсем немного давления, но для звука хватает. Смотри, медтех, – я в себе.
– Б-п-п-у-у-у-ф-ф…
– С возвращением! – в голосе слышится нотка радости. А кстати, я уже, кажется, и моргну. Ну… еще не совсем…
– Не торопитесь, сержант, побудка не боевая.
Что побудка не боевая – это, несомненно, плюс, но я, кажется, безоговорочно выспалась. Глубоко вдыхаю, нащупываю рукоятки внутри камеры и сажусь.
– О-о-о! – предостерегающе повышается молодой голос.
– Кхем! Тьфу! – говорю я, обтираю лицо предплечьем – лицо и рука сухие, медтехник сделал свое дело хорошо, но под ресницами остались ниточки геля, и сейчас они прилипли к руке и тянутся прочь. Протереть еще раз, чистым местом. Моргнуть, моргнуть, еще протереть. Хорошо.
– Аккуратнее, пожалуйста, сержант, нет никакой спешки!
– Ну как же, браток, мне не спешить, столько лет без секса? – выдыхаю я. Слышу, как он крякает от неожиданности и начинает ржать. Тем временем мне удается проморгаться. Речь внятная, отлично. – Протезы мои?
– Здесь, здесь, сержант, уже достал.
Стопэ, стопэ. Я сержант, это понятно, но как меня зовут? Ладно, подожду, пока кто-нибудь обратится, на фиг нужна пометка в личном деле о выпадении элементов памяти. Поворачиваюсь на руках – держат, отлично, переставляю задницу на край, свешиваю культи. Парнишка появляется в поле зрения, уверенными движениями крепит мне протез. Разглядываю его. Интересно, чей он потомок? Похож на ту девочку из диспетчерской, как ее звали?
– Трю Хаимссон тебе кем приходится?
Удивленный взгляд от моих коленей вверх.
– Бабушкой.
– А-а, значит, лет сорок я пролежала…
– Камера говорит, что полных тридцать семь, – улыбается медтехник, затягивая крепеж на второй ноге, – можно вставать, сержант.
– И где мы?
– Все еще в системе Алголя, – тихо отвечает он. Не то чтобы стало хуже слышно, но он явно считает, что это плохая новость.
– В системе Алголя по пути куда ?
Он нахмурился, завис с комбинезоном ботслужбы в руках, но сообразил.
– К Убежищу. Рейс с Земли, полностью нагруженный. М-м-м… Последний.
– Приятно лечь в боевой рейд, а проснуться уже на полдороге домой, – сказала я и спрыгнула на ноги. А что, держат. Комбинезон надевается почти что сам, мое дело – всунуть руки в рукава и сцепить застежку на груди. Вам смешно, а я помню штаны, которые надо было натягивать на протезы, как рукава. Ну точнее, тогда еще на ноги. Слава прогрессу.
– У вас три часа на разминку и знакомство с обстановкой, – говорит медтехник, – капитан будет ждать вас у себя, корабль вас отведет.
– А кто нынче капитан? – уточняю я.
– Как кто? Леди Хелен, – отзывается парень.
– Да она ж еще при мне еле ковыляла, как она протянула-то столько лет?
Парнишка машет рукой.
– Увидите.

На внутренностях нашей баржи прошедшие годы не сказались абсолютно. Шершавые переборки из металлохитина, сухой прохладный воздух, неуверенное «вниз» вращательной тяжести. Холодновозка первого поколения, в принципе не рассчитанная на участие в боевых действиях. Грузоподъемность до трех миллионов лежачих, для обслуживания требует полторы сотни человек, поддерживает до тысячи живых. Отказоустойчивость практически бесконечная, металлохитин чинится и наращивается вшами корабля почти без участия команды – ну следить, конечно, надо, но не думаю, что за последние сорок лет это стало значительно хлопотнее. Из теплого трюма – зоны разморозки – я топаю, с удовольствием стуча протезами по полу, по основной линии – все шлюзы распахнуты, полоса света пробивает от самых жилых колец насквозь. Можно сесть в линейный лифт и добраться за пару минут, но тело соскучилось по движению, и парень говорил, что у меня есть время на адаптацию.
И время подумать о том, что торчит поперек памяти, как неостывший сон. Никаких снов в холодильнике не бывает, глупости, но что-то же я вспоминаю?

Меня несут, несут на руках в темноте. Я ничего не вижу, кроме складок ткани на плече и краешка бороды. Я знаю этого человека, но обычно он ведет себя мягче. Мы идем… долго, и он требует от меня, чтобы я молчала, – шепотом. Бежит. Перехватывает меня, сильно прижимает за спину к себе ладонью, вторая рука исчезает, меня вместе с ним трясет, как грушу, и вдруг он замирает. Из него доносится какой-то странный звук – не хрип, а скорее свист. Потом на меня – прямо в лицо – льется из его рта густой поток липкого и соленого. Я захлебываюсь, пытаюсь отвернуться, но он вцепился и придавил меня к себе так, что я не могу даже пошевелить головой. Вдруг его рука исчезает, меня хватает кто-то другой и с силой бьет по спине раз, два – бо́льшая часть того, что забило мне нос и горло, вылетает, я кашляю, кашляю, кашляю – и не могу толком вдохнуть, потому что меня опять несут, но несут почти вниз головой, под мышкой. Этот другой человек бежит неровно, подпрыгивая на каждом втором шаге и выбивая у меня из груди воздух. Раздается крик, человек, который несет меня под мышкой, резко поворачивается, дергается, меня мотыляет из стороны в сторону, из горла вылетает большой сгусток соленого, я пытаюсь вдохнуть, из носа в рот и горло попадают другие сгустки, крик прекращается, кто-то падает в темноте и тоже хрипит, меня перехватывают, и человек со мной снова бежит, бежит и хромает.
Это длится бесконечно. Я втягиваю воздух и кашляю. Меня трясут. Наконец, когда я почти перестаю бороться и яркие искры перед глазами тускнеют и замедляются, этот второй останавливается, встряхивает меня снова и протягивает кому-то. Я с сипением вдыхаю и вдруг вижу слабый свет. Меня берут большие и сильные руки, и я слышу рокочущий голос:
– Что с ней, Локи?
– Это не ее кровь, – отвечает кто-то, кто меня нес, голос скрежещет как камнем по стеклу. Он и тонкий, и хриплый, и дрожащий одновременно. – Это не наша. Забирай обоих и беги.
– А ты?
– Я бежать все равно не смогу, а прятаться поздно. Я останусь здесь и задержу.
– Но…
– Они близко. Беги.
Человек с большими руками наклоняется и берет на вторую руку моего старшего брата. У брата очень широко раскрыты глаза, и он очень-очень бледен, но цепляется за шею человека обеими руками. Человек поворачивается, чтобы уйти, и я вижу в черном провале коридора оскаленное лицо, залитое чем-то черным. Ярко-синие глаза, глядя на меня, чуть прищуриваются, и лицо становится почти человеческим, но тот, кто несет меня, поворачивается – и моя мать исчезает из виду.
Следующий раз я вижу ее год спустя.
Я бросаюсь к дяде Колуму, вцепляюсь в его ногу и кричу, пока она не уходит. И еще какое-то время после.

Я спотыкаюсь и останавливаюсь, опершись рукой о стену. Ну ничего себе. Все еще хочется откашляться. Нет, это не сон. Что я, снов не знаю? И это уж всяко не воспоминание, о своем детстве я знаю достаточно, и ни одна из матерей нашей семьи и близко не была похожа на это синеглазое чудовище. И я… любила своих мам. Сон это или воспоминание – это не мое.
Я проснулась с этим?.. То есть оно прилетело в меня сразу после разморозки? Или наконец-то случился первый в истории случай сновидения во время охлажденки? А, мое дело солдатское. Надо все это как следует запомнить, чтобы при первой же возможности сгрузить корабельному мозгоправу. У него голова большая, пусть думает.

До сектора персонала я дошла минут за двадцать, скорость нормальная, сердцебиение в порядке. Надо зайти на камбуз и запустить чем-нибудь пищеварительный тракт, а то, если протянуть после подъема без пищи больше пятнадцати часов, придется потом разгонять перистальтику в кибердокторе, удовольствие ниже среднего. Нет, когда роту поднимают сразу в бой, по-любому не до того. Но сейчас другой случай.
На камбузе – ни единого знакомого лица. Повар смотрит на меня с недоумением, но вдруг лицо его освещается:
– Сержант Кульд! Доброго подъема!
Обедающие – или ужинающие? – люди поднимают головы, с доброжелательным интересом смотрят на меня, но никто ничего не говорит. Я залпом выпиваю стакан фруктового сока с мякотью, получаю глубокую тарелку водорослевой каши, какой-то белковый мусс на сладкое и – боже, боже! – большую кружку синтетического кофе! Настоящего синтекофе! Как я по нему скучала все сорок или сколько там лет в холодильнике!.. Повар, подмигнув, обещает налить добавки.

Правый рукав комбинезона тихонько свистит. Корабль активировал мой аккаунт. Из воротника выползает на мягком проводке кнопка заушника, я привычным жестом перекидываю ее через ухо и прижимаю к коже, кнопка присасывается. «Србуи Кульд, вы слышите меня?» – говорит корабль мужским голосом. Я вздрагиваю – голос похож на мужской голос из чужого сна про ребенка, захлебывающегося кровью.
«Корабль, слышу вас отчетливо», – думаю я.
«Вам рекомендовано проследовать на диагностическую тренировку в зал, – продолжает серьезный голос у меня в голове. Ну еще бы. Ладно хоть поесть дали – и, кстати, это же значит, что силовых тренировок не предвидится. – Силовых тренировок не будет, – говорит корабль, – но мне поручено сообщить, что запланированы водные процедуры и стрижка».
Ну на-а-адо же!

У капитанов я не была никогда, ни разу. На совещания не приглашают даже сержантов, а внешних ремонтников и операторов ботслужбы – тем более. Любопытно, кстати, в качестве кого меня разбудили – вряд ли для того, чтобы поливать цветы у капитана в комнате. С другой стороны, будь срочная работа по внешнему ремонту, так я б уже была там, снаружи, а не распивала кофе на камбузе и не плескалась под душем.
Корабль привел меня не в офицерский сектор, где, по моим представлениям, полагалось сидеть капитану, а к вполне знакомому залу собраний. Сейчас зал был пуст, и от моих шагов гуляло легкое эхо. На всю дальнюю стену проецировалась панорама космоса – видимо, той местности, где мы зависли. Не знай я точно, что корабль вращается, чтобы создавать имитацию гравитации для удобства команды, могла бы подумать, что смотрю в иллюминатор.
Пространство зала от экрана отделяет поручень. Я подхожу, берусь одной рукой. Звезды́ этой системы не видно, проецируют, наверное, в обратном направлении. Незнакомые скопления, наверняка безымянные, странные очертания туманностей. Что здесь происходит?
В темноте за моей спиной что-то шевельнулось, и я оборачиваюсь. Низкое. Кибер? Что-то на колесах.
Оно подъехало поближе. Кресло. Кресло с объемным блоком жизнеобеспечения за спинкой. Слегка откинуто назад, человек в нем сидит почти прямо.
Кресло подъехало еще ближе, и в голубоватом свете проектора я различаю лицо, все еще прекрасное, несмотря на печать дряхлости. Кожа тонкая и мягкая, однако не обвисла мешками, а словно расправилась на костях черепа. Губы у нее и в молодости были тонкие и твердые, а глаза и ресницы даже, кажется, увеличились и посветлели. Белоснежные волосы убраны назад, лишь над висками поблескивают отдельные прозрачные нити, выбившиеся из прически. Истончившиеся руки лежат на сенсорных головках подлокотников. Ни тела, ни ног не видно, их скрывают складки черного, поглощающего каждый квант света одеяла.
– Капитан Хелен Картрайт, – говорю я, щелкнув каблуками протезов и наклонив голову.

* * *

Эля крутанула руль и увернулась от подрезавшей всех подряд шахидовозки. «Муфлон горный», – ругнулась она сквозь зубы, ни на миг не отвлекаясь, чтобы посмотреть, куда делся втопивший по свободной полосе придурок. Вокруг хватало и без того, МКАД есть МКАД.
Куда ехать, она сама не понимала. Ну надо же было так вляпаться…
С другой стороны, не будь Эля Элей, сейчас двинула бы грустно домой, и не над чем было бы ломать голову. Как же, черт возьми, не скучно быть Элей.
Вечером девчонки звонили начиная с семи часов: ты обещала, ну блин, без тебя совсем не то, текила стынет, мальчики выдыхаются, басист щас уже упадет, где ты, Эля, мля. В полдевятого она поняла, что ну правда так нельзя, собиралась задержаться максимум на час, ну навалюсь со всей дури завтра, Мика, извини. И она была молодец и геройский герой: даже не прочитав еще грозную надпись над крючком с ключами, запустила заливать бэкап на терабайтник. Гордая, что вспомнила сама, дождалась, уже в праздничных сапогах на шпильках, когда все апдейты перельются, выключила все, чему надо было выключаться (на Лехиной машине висела грозная бумажка «Не трогать, рендер!»), – и выпорхнула с работы. Пока сдавала ключи на охрану, позвонила Татьяна, и, конечно, Эля забыла отнести терабайтник в подвальное хранилище. Так он и остался лежать в сумочке, притворился пудреницей, собака сутулая, она же рылась в сумке уже в кабаке, видела его, но совершенно не осознала, и вот.
Утром – она же умная девочка, наша Эля, она орала и плясала с одним стаканом в руке весь вечер, налегала не на бухло и мясо, а на морковные палочки и куриные крылышки, смачно облизывала пальцы, и никто же не сомневался, что она пьяна (ну она и была пьяна, разумеется, чисто на эндогенной дури, нам внешнюю зачем наливать?), и слилась умная Эличка  в половине двенадцатого – да и кто бы стал что говорить, на улице среда, всем на службу, все всё понимают, пока-пока, – встала умная Эличка  ничуть не позже обычного, помня о том, что пакет по изогонам загрязнений сам себя не доделает, а Мика просил край в пятницу утром, ему кому-то там показывать… Что там, накануне Эличка самоходом уехала домой на метро, чтобы утром со спокойной душой вернуться к машине, стоящей у кабака, и – хоп! – за пятнадцать минут добраться, обманув все пробки.
И вот за добрых сорок минут до начала рабочего дня, аккуратненько припарковавшись возле работы, Эля полезла за, мать ее, пудреницей, и тут-то ей и сунулся в руку этот терабайтник.
Зараза!
«Вот теперь-то меня Мика и уволит на хрен», – сказала умная Эличка  голосом детсадовской ябеды. «А ни хрена не уволит, я сейчас пойду и положу его на место, – ответила Эля и мысленно показала язык. – Никого еще нету. Ничего я не выносила. А распишусь по-честному, без подлянок, что вот, восемь часов шестнадцать минут двадцать шестого февраля… Будет восемь двадцать, а Мике сама скажу, что тупнула… Тупнула же? Тупнула. Сама исправилась? Сама».
Ее обдало холодом от мысли, что могло бы быть, просохать она где-нибудь сумочку с этой сволочью на дне. Боже. «Ну всё, всё», – успокоила она себя, выключила машину, сгребла сумку и вышла, думая, что происшествие на сегодня засчитано и можно успокаиваться. Как же она ошибалась.
Она проскочила турникет, сунула карточку в карман сумки и, вместо того чтобы подняться к лифту, дунула вниз, к хранилищу.
Двери в хранилище были приоткрыты. Обе. Эля встала столбом. Отличненько придуманная программа «Вот сейчас я наберу код, войду в первую, позвоню, меня спросят, от какой фирмы, и посветят из камеры в рожу фонариком» дала страшный сбой, и Эля зависла. Вдруг в спину вломился кто-то, оттер ее плечом с дороги, проскочил внутрь.
– Алё, кто сегодня дежурит? Михалыч? Почему обе двери открыты, мы щас жалобу выкатим, у нас же… Мля… Ну вы тоже понимайте, мы же тоже коммерческую тайну блюдем! Вы там изымаете кого-то, а остальных что, заходи кто хочешь, бери что хочешь?.. Нет, я из «Аргентум», с пятого этажа, к нам какие-то претензии есть? Ну вот. Я могу взять архив? Ладно, после обеда подойду… Кого хоть? Ну блин, все равно ж все всё узнают, ну часом позже…
Из-за спины аргентумовского мужика Эля с ужасом увидела в бронированной стене хранилища вырванную с мясом ячейку именно того сейфа, в который ей вчера следовало положить терабайтник с бэкапом, а сегодня – взять оттуда бэкап месячной давности, чтобы вечером затереть его свежей версией. Голосов из хранилища раздавалось два, и ни один из них не был михалычевским. Эля развернулась и в один вздох оказалась на улице.
Юркнула в машину, вырулила – и давай бог ноги. Ну ладно. Ладно. Звонить Мике, звонить Мике.
Телефон не находился. Сзади зло бибикнули.
«Веди внимательнее, – прикрикнула умная Эличка , – ведешь – веди, выезжай вот, выезжай на Мичуринку. Оттуда на МКАД. Там покатайся, а уже потом подумай. Не звони пока никому. Не звони».
Эля вела по МКАДу и ни о чем не думала, как велела умная Эличка , ни о чем. Вата-вата. Ведем-ведем. Смотрим везде. Ведем аккуратно, ровно, в потоке.
«Мике звонить нельзя», – долетело тихонькое из-под притихшей паники. Нельзя звонить. Наверняка прослушивают же.
«Бэкапа хватились. Сто пудов. Кто вчера должен был сдавать его по расписанию? Славка. Славка раньше десяти не придет. Предположим, его уже вызванивают, он скажет, что я оставалась. Или не скажет? Нет, давай исходить из того, что скажет. Стоп. Я проходила через турникет в восемь двадцать… и сразу вышла. Меня уже ищут».
Эля подавила острое желание выкинуть телефон в окно.
«По уму у меня минут десять, – тихо сказала умная Эличка, – а дальше будет поздно».
Какая разница, какой из Микиных проектов перешел кому дорогу? Мика сколько раз говорил, что они со своими расчетами загрязнения мешают сразу нескольким серьезным людям, но только всем по-разному. А вот если эти серьезные люди снизойдут договориться по такому мелкому моменту, вот тут-то нам всем и крышка. Ну а пока поживем еще, вроде даже и к участию уже какому-никакому в мэрию допускают… В общем, кто-то с кем-то таки договорился, и этот кто-то был не Мика.
Эля углядела впереди просторный карман посреди поля – съезд к каким-то гаражам, серый микрорайончик (как они тут, в Москве, ТСЖ называют? СНТ? Нет, СНТ – это садоводы…), шаурмячня метрах в ста от дороги, пара пустых запыленных легковушек («Давно тут стоим…»), черная широкая тропа к жилмассиву через белое поле… Ах, вон недалеко впереди виадук через МКАД, к нему, видимо…
Припарковалась. Вдохнула.
Взяла телефон.
Нашла Ленкин номер.
Помедлила.
Вообще-то ей не полагалось знать Ленкин номер. Вообще-то ей даже не полагалось знать, как ее зовут. Но вообще-то это был тот самый случай, ради которого.
Или нет?
Эля вдруг подумала, что из-за чертовой Микиной изобретательности у нее нет ни одного культурного образца. Как вести себя с женой начальника, у которого ты как бы бывшая любовница, но…
Ладно, по порядку. Микраз и Эля отчаянно нравились друг другу, это было понятно примерно с самого начала. Он совершенно не подпадал под ее эротические стандарты – лысоватый мишарин, рослый и сутулый, бородка клинышком, но, сцуко, умный и хитрый. Мика безошибочно заканчивал любую цитату из любимых Элиных книжек и сам швырялся цитатами, приплетая их строго к месту: когда из «Чудес на виражах», когда из «Властелина колец». А когда однажды непроизвольно заржал при ее азартном «почем рыбка-а-а?..» – Эля поняла, что надо сдерживаться. Втюриться в женатого татарина – дело совершенно бессмысленное: обожать он, может, и будет, но не разведется никогда и ни за что и, выбравшись из перевернувшейся машины, позвонит не тебе, Эличка, а жене.
С женой Мика регулярно толковал по громкой связи, бегая из кабинета в кабинет, благо обсуждали они исключительно хозяйственные вопросы. Однако тон его не оставлял никаких сомнений – подвинуть жену нельзя. Ленка фундаментальна.
Эля начала было подумывать сменить работу, как вдруг Мика решил ситуацию свойственным ему нелинейным способом. Они долбили тогда еще самую первую и сырую заявку на изучение эффективности градозащитных зон автомобильных развязок – кто ж знал, куда в итоге приведет Микину фирму такая вроде бы тепленькая и тихонькая тема, – и Мика (он уже был Мика, потому что ну все же зовут его так, и Эле вроде бы было не с руки выделяться, особенно когда он покрутил пальцем у виска в ответ на ее очередное «Микраз Ринатович» и противным голосом протянул: «Слушаю вас, Эльвира Петровна»)…
Короче, они сидели совершенно очевидно по необходимости, и именно Мика бегал за кофе, потому что умная Эличка  шарашила заявки как пулемет – у Эли мама руководила сетью городских библиотек, и формулировки на птичьем государевом языке у Эли отскакивали от зубов с самого детства. Абзац на полстраницы, состоящий из одних существительных, – да не вопрос! Они вдвоем рылись в документах выигравших заявок прошлых лет, все вроде бы срасталось, и тут он тяжело вздохнул и сказал:
– Элька, ты лучшая.
– Я лучшая, – отозвалась она.
– Сейчас я признаюсь тебе в любви, ты скажешь, что я вроде тоже ничего, и мы сожрем друг другу три года жизни, а потом ты меня будешь ненавидеть, потому что, ну, сама понимаешь.
– А… – протянула Эля. – А ты так это говоришь, будто у тебя есть рабочий вариант.
– Ага, – с идиотским восторгом сказал он. – Представь, что у нас, короче, все было, а разошлись по-хорошему. Я тебе надоел , и ты меня, того, пододвинула.
Эля фыркнула в кружку, за которой прятала беспомощную влюбленную улыбку, обрызгалась горячим и заржала как лошадь. Мика!
– Я, когда кончаю, пищу тоненько, – ровно сказал Мика, – у меня страшно волосатая жопа, шестнадцать сантиметров и немного кривой налево, Ленка все грозится выправить. Ну обрезан, это понятно. Сплю всегда на левом боку, просыпаюсь всегда с первым светом и страшно хочу жрать, причем завтракаю я только свежим и горячим, готовлю сам, если не в отеле. И ненавижу до рвоты, когда где-то стоит недоеденная старая еда или чашки там с чаем. Вообще грязи не выношу, ни пыли, ни вещей надеванных. И перед сексом всегда моюсь. И после.
– О-о-о, – протянула Эля с восторгом, – так мы и три года не трахались, я вышибла тебя на хрен на второй неделе отношенек. У меня если меньше трех кружек вокруг ноута стоит, это значит, я и не садилась работать.
– Я съел тебе все мозги, – опасным голосом сказал Мика, – и бегал за тобой по квартире с грязными колготками и размахивал ими, брызгая слюной от злости! Ты даже боялась, что правда стукну.
– Алень татарский, – злобно сказала Эля. – Ладно, погоди. У меня интимная стрижка свекровкиной полоской, правая сиська больше левой, кончаю либо на боку ложкой, либо в миссионерке, в остальном могу только так, из вежливости поучаствовать, но зевать буду, не скрывая. Анал лучше минета, а куни не дам, терпеть не могу. Во сне пускаю слюнку, вечно подушка мокрая. И линзы бросаю на тумбочке, а они потом засыхают, и утром хрен отдерешь. Посуду на ночь не мою ни-ког-да! А! И прокладки юзаные в ванной в раковине забываю, во!
Мика издал блюющий звук и заржал.
– Засранка!
– Неврота нерусская!
– Фу-у-у!
– Сам фу!
Они обнялись – совершенно уже без замирания, прощаясь. И сели дальше работать.
И правда, как бабка отшептала. Было – и кончилось. Через пару месяцев, когда кто-то из подружек спросил, что за чувак ее начальник, Эля не задумываясь выдала: «В койке внимательный, ничо так, но на чистоте повернутый, мамин кармашек такой, не срослось, сама понимаешь…» Подруга согласно покивала головой – да все татары такие, это точно, ну а Эля уже задним числом восхитилась Микиной изобретательностью. Ему и самому заметно помогло, судя по тому, с какой легкостью он теперь мог приобнять ее за бочок на каком-нибудь конторском сборище – раньше-то ему жгло, а теперь вот перестало.
И когда жена Мики позвонила Эле однажды ранним утром и ломким голосом попросила Микраза, Эля мгновенно узнала голос и, совершенно обалдев, спросила, как старую подругу:
– Лен, что случилось? Ты чего, где я, а где Мика?
– Не ночевал он, – стеклянным голосом сказала Микина жена. – Телефон вне зоны доступа. А по тебе он дышал, дышал и перестал. Я думала, у вас там… срослось.
– Лен. Вот как бог свят, – сказала Эля и невольно фыркнула, – я его в первое же утро бы придушила, ты чо. А телефон чо? А мужики?
Лена разрыдалась, Эля быстро, не переставая утешительно подхмыкивать, влезла в рабочую группу и узнала, с кем Мика встречался вчера и с кем именно из своих остался у очень серьезных – ох уж эти серьезные! – подрядчиков. Уехал с Микой Славик, и умная Эличка , не отпуская Ленку с трубы, велела Лехе срочно вызванивать Славку, и ровно через четыре минуты Славка уже взял трубку на Лехин звонок, и выяснилось, что Микин телефон молча сдох прямо в бане у этих серьезных людей, а Мика перебрал с полной непривычки – отказаться даже с упором на национальность не позволили обстоятельства, – но сам ушел спать и еще не встал, но дышит. Тут Эля сказала Микиной жене, что мужики его нашли живого, и Лена, всхлипывая, положила трубку и больше никогда не звонила и вообще на Элиных радарах не появлялась. Мика на следующий день на работу не приехал, а когда вышел пару дней спустя, был бледен. Эля на всякий случай сохранила Ленкин номер и никогда, никогда не рассказывала Мике, о чем с Леной говорила. Да и вообще никому не рассказывала.
Так что Эля взяла телефон и почти не дрожащим пальцем нашла контакт «Лена Микина».
Но помедлила. Если Мика не рядом, придется диктовать ей инструкцию. Не проще ли кинуть эсэмэску? Нет, не проще, Лена помнит ее голос, а смс – штука такая. Эля быстро прогнала оба варианта – что сказать Лене без Мики и что сказать самому Микразу. И нажала «Вызов».
– Эля? – осторожно спросила Лена после единственного гудка. – Что звонишь?
– Мика рядом?
– Его ночью же… Еще увезли.
– Ты с ним на связи?
– Ну пока да.
– Лен, теперь слушай внимательно, прям очень. Я забыла вчера сдать бэкап на хранение. Он у меня. Все проекты целы, кроме Лехиного, тот на рендере стоял. – (Ленка ахнула – поняла.) – Звонить мне не надо. Симку выброшу сейчас. В воскресенье приду туда, где Славка женился. Повторяй: «Где Славка женился». Где. Славка. Женился. В восемь вечера. В воскресенье. Если Мика сам не сможет, ты приходи. Меня на связи не будет, понятно?
– Элька… – выдохнула Лена и секунду помолчала. – Ты космос. Все передам. Удачи.
«Ха, – подумала Эля, обрывая звонок, – тоже хочу такую жену».
Она вытащила из косметички булавку, открыла ею телефон, вытащила и сломала пополам симку. Сам телефон засунула под заднее сиденье. Схватила сумку, вылезла, заперла машину и побрела в сторону серого жилмассива. Хороша б она была, не оставь нарядные сапожки дома. Ну беленькие кроссовки тоже жалко по растоптанной снежной каше, но хоть ноги не отвалятся…
От кармана до шаурмятни дорожка была вытоптана негусто, а вот сразу за ней проходила широкая, глинистая, даже на вид липкая и зыбкая тропа к виадуку. В самых зловещих местах сиротливо серели брошенные для спасения пешеходов доски и плоские деревянные ящики дном вверх. Эля подумала и решила идти по краешку этой бизоньей тропы, тем более что отдельные цепочки следов выдавали, что эта мысль не ей первой пришла в голову. Возле шаурмятни, стоящей торцом к дороге, тропа слегка расширялась – кто-то отходил к карману и маячащей вдалеке за ним пустой автобусной остановке, кто-то заворачивал перекусить. Эля прошла в двух шагах от ларька, разглядела за стеклом круглую розовую голову абсолютно лысого парня – почти европейские черты, брови черточками, – прошла было мимо, завернула за угол шаурмятни – там стояли грустные летние столики, и под ними снег лежал истоптанный настолько, что стоило бы обойти сторонкой, – но тут из приоткрытой двери на Элю дунуло таким запахом кофе, что ноги сами вернули ее к стеклянной витрине.
Блин, карточки!
Карточки!
Эля в ужасе вытащила и распахнула кошелек – одинокая пятисотка «на проезд» там таки лежала. Кофе хотелось так, что аж зубы ломило.
– Капучино, без сахара, большой.
Кофе горячил пальцы – а перчатки-то в машине остались. Эля мысленно плюнула на белизну кроссовок, отошла к столикам, поставила стаканчик на исцарапанный белый пластик. Вытащила из сумки салфетку со следами губной помады – умная Эличка  не велела бросать мимо урны, – и вот погляди-ка, мусор, а пришелся к месту.
Она выхлебала кофе, ни о чем не думая, тупо глядя на снег, и вернулась к двери шаурмятни, где стоял картонный ящик для мусора. Из двери вдруг высунулся продавец, воровато оглянулся, прижал палец к губам, схватил ее за рукав и потащил внутрь.
«Мля, ну что ты чуркана включил-то…» – тоскливо подумала Эля, соображая, как побыстрее выхватить ключи, но что-то в его лице заставило ее подчиниться. Продавец втянул ее внутрь, к прилавку, еще раз приложил палец к губам и глазами указал в правый край окна, в ту сторону, где она оставила машину.
Там стоял, запарковавшись поперек кармана, как последний козел, здоровенный джип, и двое мужиков копошились рядом с ее машинкой. Открыли переднюю дверь, один по пояс залез внутрь, второй что-то делал с багажником. Третий вышел из-за джипа, озираясь, и двинулся в сторону шаурмятни.
Эля даже не успела отреагировать, а продавец отпихнул ее в сторону, вытащил из-за здоровенного холодильника металлическое ведро с крышкой, выдернул оттуда же какую-то верхнюю одежду, схватил Элю за плечи и тем движением, которым добрые люди ставят за шкаф гладильную доску, засунул ее между боком холодильника и пластиковой стенкой шаурмятни. Повесил обратно куртку, закрыв остатки обзора, пинком задвинул ей ноги ведром и – ш-шурх! – похоже, вернулся к прилавку.
Правым глазом прямо перед собой Эля видела решетку и провода за холодильником. Левым – серебристую стенку. Между ее носом и холодильником было сантиметра два, а затылок прижимался к шуршащему картону.
Эля вцепилась в сумку и не дышала. Потом стала дышать. Потихоньку.
– Добрый день, уважаемый, – поздоровался с кем-то продавец.
Помолчал, видимо, слушая.
– Да? А? А, да. Конечно, десять минут назад, да. Красивая женщина, в красной курточке… Ну, может, пятнадцать минут, уважаемый… Что?.. Ох, не смотрел. Наверное, к метро пошла. Может, и через дорогу, мне отсюда не видно. Нет… Американо, двойной, все для вас.
Зашуршал кофейный аппарат.
– Приятного аппетита. Э-э. Понимаю, понимаю.
В тишине прошла минута, вторая. Эля молчала.
Продавец буркнул про себя не по-русски, щелкнул кассой. Эля сообразила – похоже, за американо тот, который ее искал, не расплатился.
– Слышишь меня – постучись тихонько, – сказал продавец.
Эля послушно постучала ногтем по холодильнику.
– У тачки твоей эти двое стоят, курят. Тачку всю разворотили. Этот ушел, я вижу, к виадуку. Стой тихо. Скажу, когда уедут.
Эля чуть-чуть опустила голову и сразу уткнулась лбом в прохладную стену холодильника. Да, Эличка, быть тобой не скучно, нет.
И тут она безо всяких предупреждений – никаких галлюцинаций, она отлично понимала, кто она, где находится и что один ее глаз видит пыль на решетке, а другой – его же мутное отражение в металлической стенке холодильника, – совершенно ясно увидела виадук. Не тот серый, разлинованный треугольничками, угловатый, что стоял над МКАДом, а тонкий и почти прозрачный, нависающий в воздухе над чем-то огромным и черным, над зеленой морской водой, над крошечными летящими чайками, над черными обломками, выпирающими то там, то сям из воды. И понять, зачем этот виадук, который ведет никуда, почему-то стало важнее, чем то, что холодильник вдруг тихо заурчал, и чем то, что ее почти, но все-таки не совсем, но почти поймали.

Я стою, прислонившись спиной к тоненьким перилам виадука, и смотрю на Выфя. Выфь сидит ноги бубликом и вяжет на пальцах узлы из куска шпагата. По идее, я пришла сюда, чтобы оглядеться, а Выфь – чтобы со мной ничего не случилось. Но он демонстративно показывает, что доверяет мне и не думает, что я попытаюсь прыгнуть с виадука вниз головой. А я, в свою очередь, конечно, могу перестать смотреть на Выфя и поизучать пейзаж. Как будто там есть что-то новое.
У меня за спиной океан и небо. Точно такие же, как из любого окна у меня дома. Справа торчит одиноко на трех опорах обломок Моста с нелепо высоким зданием университета на нем, вокруг той опоры, что осталась от внутреннего ряда, – деревянные причалы, хвосты их тянутся внутрь бухты, как будто задутые ветром. Несколько черных глыб разного размера там и сям так же нелепо торчат из волн. За ними высоко обрывается в воду отрог гор, защищающих бухту. За ним, вдалеке, сереют плавни, за которыми где-то там в океан впадает река Первого Севера. Он так называется, хотя никаких других Северов давно нет. Передо мной бухта, в бухте стоят три корабля, один из них – тот, на котором мы прибыли, в каюте лежат книги, и при мысли о том, сколько мне сегодня еще зубрить, становится дурновато. Слева сидит Выфь, загораживая спиной рабочий спуск с виадука, за ним видны улицы и дома, и за обрывистый южный берег заворачивает южный съезд.
Теоретически по нерабочему спуску сойти-то тоже можно, но он, мало того что становится чем ниже, тем круче и входит в воду уже совершенно отвесно, входит именно там, где, между прочим, очень глубоко. Братья пару раз ради развлечения спускались туда, сначала по ступенькам, а под конец уже на руках. В крайнем случае, сорвавшись, падаешь в воду – если снизу кто-то страхует, сидя неподалеку в лодке, то не страшно.
Выфь сбрасывает узел с пальцев, превращая узор, обозначающий созвездие Оленя, обратно в кусок шпагата. Сматывает шпагат на растопыренные пальцы левой руки, внимательно смотрит на меня.
Выфь вроде бы такой же, как и все Братья. Он худой и ловкий. У него длинный острый нос, густые черные брови и вьющиеся черные волосы. Выфь свои собирает в косичку, а сверху надевает платок или зюйдвестку. Сейчас погода теплая, так что он в платке. Они почти все носят платки, кроме Ры и Замба, которые сбривают все наголо и надевают шапки прямо на щетину. Говорят, отлично держится. А вот усов, как у Выфя, почти ни у кого нет. Усы и борода у Братьев растут еще не густо, и они бреются. Выфь же ходит с тонкими полосками над верхней губой и щиплет их, когда чем-то доволен.
Сейчас он не выглядит довольным нисколечко. Он спокойно смотрит на меня – светло-серые глаза на загорелом лице кажутся прозрачными, – и я отлично понимаю, о чем он думает.
Нет, это не то, как сами Братья слышат друг друга и как они не оглядываясь передают друг другу хлеб или инструменты – точно из руки в руку. Но я хорошо знаю Выфя, и Выфь хорошо знает меня.
Он смотрит на меня и думает: «Как долго мы будем тут торчать?»
Я ничего не говорю, но отлично понимаю, что он точно так же знает, что думаю я. И я думаю: «Пока я не придумаю что-нибудь».
«А в чем, собственно, проблема?» – Выфь едва приподнимает правую бровь.
«Проблема в том, что я больше так не могу, а куда убежать, не знаю».
«Что же тебя держало раньше?» – Тень иронии ложится на его улыбку.
«Алкеста», – думаю я. Улыбка Выфя исчезает.
– Чем я могу тебе помочь? – говорит он прямо.
– А чем теперь поможешь?.. Почему вы не помешали ей? – Я понимаю, что последние слова я уже не говорю, а почти рыдаю.
– Как мы могли ей помешать? – печально говорит Выфь и смотрит на свои руки с повисшим мотком шпагата.
– Ее надо было отправить по лоциям куда-нибудь, где хорошая медицина. Где ей бы прервали беременность. Я знаю, в Седьмом Севере это точно было можно.
– Где нынче Седьмой Север? – хмыкает Выфь, не поднимая взгляда. – И поверь, Колум ее просил. Но, чтобы выйти в любую лоцию, надо же попасть к Мосту. А она…
Выфь не продолжает, но я снова слышу, о чем он думает. Алкеста знала, что детерминанта не позволяет ей иметь детей. Она надеялась, что, раз Мост сломан, это отменяет детерминанту, но появляться в его пространстве все равно боялась. А когда все началось, было поздно. Жизнь вытекла из нее за считаные часы.
– Но вы же как-то уговорили Локи, когда… – отчаянно говорю я. Выфь дергается, как от удара, и смотрит на меня.
– Подожди, сестра, – перебивает он, – подожди, подожди. Мы дураки. Ведь ты права, и Алкеста для тебя – как Локи для нас…
Выфь молчит, по его лицу мчатся тени мыслей – слишком быстрых, слишком спутанных, чтобы я могла их разобрать, и к тому же – я точно знаю – сейчас над моими словами думают все Братья. Все выжившие, точнее. А я – вдруг – поднимаю руку и кусаю себя за кулак. Потому что понимаю – да, очень поздно, да, я тоже умудрилась не заметить того, что у меня прямо перед носом, что да, для них Локи – то же самое, что для меня Алкеста.
Братья называют меня сестрой, но это неправда. В генеалогии нашей семьи морской черт хвост сломит. Беспорядок начался два поколения назад, когда беда случилась с моим дедом. Он был волшебник. У него была беременная жена, должность и двое взрослых сыновей. Над ним поставили эксперимент, жена умерла в ту же ночь, родив двадцать шесть недоношенных мальчиков, деда выгнали с должности и прокляли, сыновья его ушли в бега. Средний сын – тоже волшебник – создал из неведомо чего себе жену, и эта его жена вырастила всю чертову толпу маленьких деверей и, видимо, надорвалась, потому что своих детей, меня и Эрика, отдала на воспитание его старшему брату и его жене. Тем более мужа у нее, то есть нашего с Эриком отца, все равно к тому времени убили. Так что Выфь, один из двадцати шести Братьев, формально сирота (дед-то тоже уже умер), а у меня формально мать жива. А на самом деле наоборот.

– Как же вы справились? – в конце концов спрашиваю я.
– Это все Шторм, – говорит Выфь угрюмо. – Она сказала Локи, что если та выпустит себе кишки посреди Моста, то просто выгорят, как в прошлый раз, одна или две арки, а съезды останутся, где были. Она сказала, что нужно воздействовать понемножку, но одновременно и в нескольких местах, очень точно. И тут-то мы и влезли.
…Почему Шторм не переговорила с Алкестой?.. Нет, они, кажется, разговаривали, и довольно много, но я-то не слышала о чем. У Шторм нет детей, и не похоже, чтобы она собиралась их заводить. Ладно, о Шторм я подумаю сама, да и спросить ее сама могу, она не кусается.
– И Локи вам позволила? Чтобы вместо нее одной погибли пятеро из вас?
– Не вместо. Говорю же, Шторм остановила ее только тем, что вылить всю Локи в одном месте не дало бы… Нужного эффекта. А сделать что-то абсолютно одновременно, стоя в полумиле друг от друга, можем только мы, – с упреком говорит Выфь. А потом добавляет: – А погиб Халь. Только он. Ты не права.
«Как бы не так!» – молчу я и сжимаю челюсти, чтобы не закричать.
– Мы говорили тебе много раз, – твердо отвечает Выфь, – мы иногда слышим Ззу. Ры один раз слышал Ри. Они живы. Просто очень далеко.
И тут я понимаю, зачем я здесь. И понимаю, что Выфь это тоже знает, еще раньше меня, и что он отчаянно не хочет мне помогать, и что никто из Братьев не хочет мне помогать, но что ему придется.
– Расскажи мне все-все, что вы делали и кто из вас где находился, когда вы уронили Мост, – говорю я. – Раз Алкесту не вернуть… Я пойду искать Лмма.
Выфь мгновение таращит на меня свои прозрачные глаза, а потом хохочет и широко разводит руками, обводя круг – море, Гора, обломки Моста.
– Да разве ж я против? – наконец отвечает он, и в его голосе я слышу вовсе не смех. – Да кто ж может быть против? Конечно, ищи!

Эля вдруг поняла, как отчаянно у нее болят обе коленки. Она, кажется, давным-давно съехала вниз, насколько позволяла щель, и уперлась лбом и коленками в стенку холодильника. Лбу ничего, а коленям прямо больно. Она завозилась, пытаясь развернуться. Сколько времени она тут зависает уже, а?
– Ты жива там? – послышался голос лысого. – Я боялся, ты там в обмороке уже.
– Жива, – каркнула Эля, откашлялась и повторила: – Жива. Норм, только ноги затекли.
– Не выходи. Там эти, возле твоей машины, так и сидят, один недавно подходил сюда, тоже кофе взял. Один ушел в сторону метро. Так что ты стой пока. Пить не дам, в сортир захочешь – вообще беда, негде тут.
– А ты сам как? – невольно фыркнула Эля.
– В бутылку ссу, – буднично ответил продавец и замолчал.
«Ва-алшебно», – сухо подумала Эля. Не, вообще-то грех жаловаться, с этим лысым ей повезло невероятно. Не ей, Мике повезло с этим лысым, ей-то что, вытряхнули бы, как кошелек, и бросили валяться, кому она без терабайтника сдалась?
А вот с чем повезло ей лично – это с психзащитами, хе-хе. Эля не считала себя фантазеркой, хотя о способности некоторых знакомых галлюцинировать наяву знала – ну а как это назвать, когда человек зависает с вилкой на десять минут, а потом вдруг начинает царапать код чуть ли не на салфетке? Или хватает скетчбук и что-то быстренько, «чтобы не забыть», черкает там. Кодеры, дизайнеры. Журналистка у Эли одна знакомая – так и с ней бывало вот так подвиснуть, тупо глядя куда-то, а потом стучать, стучать по клавиатуре.
Правда, чтобы так переключиться на внутреннюю монголию, вместо того чтобы разглядывать задницу промышленного холодильника, – об этом Эля и слыхом не слыхала. И то сказать, кино показали прикольное, пейзаж зашибись, и мальчик этот, братодядя, сидел там кайфовенький, прямо такой Том Хиддлстон в костюме Джека Воробья, услада для глаз. «Девочку, конечно, жалко, но это, поди, я таким макаром сама себя пожалела», – решила Эля. Подожди, что у них там за Санта-Барбара, кто на ком стоял? Эля попыталась мысленно выстроить граф, запуталась, тихонько почесала затекшую попу о стену.
– Сейчас к двум подходит, – негромко сказал лысый, – скоро народ со смены потянется, с автобусов. Я скажу, как будут тетки идти, они целыми компаниями приезжают, ты выберешься, я свистну, ты выскочишь и встроишься в группу, с толпой и уйдешь.
– В красном-то пальто? – мрачно фыркнула Эля.
– Блин, – отозвался лысый и помолчал. – Да. Дай подумаю.
Эля прижала к прохладному металлу холодильника сначала одну щеку, потом другую. Расстегнула пальто, аккуратно рассовала по карманам завязки пояса. Подвинулась чуточку влево и прислонилась лбом к ненагретому месту. Ну, давай, подсознание, крути мне кино дальше. Сериал на тыщу актеров для одной Элички. ВИП-зритель, понимаешь. Покажите мне еще этого красивого парнишку.

Я выныриваю из зеленой толщи к свету, пузырям и воздуху, со свистом вдыхаю – а-а-а-ах! – и меня подхватывают на руки. Острая белозубая улыбка, счастливые серые глаза, огромные руки.
– Лмм, – выдыхаю я, – еще!
– Конечно, – говорит он, – лезь наверх!
Он поднимает меня и передает вверх, на ступеньки сходней, там меня берет другой человек с точно такими же чертами лица, но совсем другой. Он хмыкает и ставит меня выше – на доски пирса. Я бегу к краю пирса и, не замедляясь, прыгаю в воду. Тут глубоко, очень глубоко. Но Лмм рядом. Он всегда рядом.
– Не плачь, – говорит Выфь, – не плачь, сестра. Ну откуда нам было знать, ты же всегда молчишь?
– А, – отвечаю я и машу рукой, – я… не обращай внимания, сейчас отпустит. Скажи, когда меня Лмм плавать учил, на пирсе рыбацком, ну, на верфи у нас, – там кто-то из вас второй сидел, и Лмм меня на руках передавал наверх, а я обратно в воду прыгала, – это не ты был?
Выфь задумывается всего на мгновение.
– Иногда Ззу, иногда Халь. Ты тем летом еще все время по ночам плакала, дежурить приходилось. Я в тот год в торговом рейде ходил, вообще на верфи не бывал.

Что помнит один из Братьев, то помнят все.
– Я найду его, – говорю я Выфю и хочу что-нибудь еще сказать, но понимаю, что все слова пропали. Выфь смотрит на меня и думает: «Чем бы дитятко ни тешилось, лишь бы не плакало – ищи, кто ж тебе помешает?» И, видимо, пугается, потому что по мне видно, что я думаю по поводу того, что он думает.
– Извини, – тихо говорит он, – ну ты сама подумай, тебя от простого разговора трясет, ты месяцами не выходишь из каюты. Делай что хочешь, только проснись уже.
– Ага. Из каюты я не выхожу… Ты видел, сколько Колум мне задает?
– А чем еще он тебя может занять? Ты что! Знаешь, как он обрадовался, что ты попросилась на Мост?
– Не, ну так нельзя, – вслух думаю я, и взгляд Выфя смягчается. – Ладно. Как раз… Как раз мы тут наверху, ничего не надо чертить. Расскажи, где именно кто из вас стоял и что именно вы сделали с Мостом?
– У нас было одиннадцать пинт крови Локи, – говорит Выфь спокойно, – и мы разбили каждый свою склянку именно там, где сказала Шторм. Одиннадцатая склянка была у Халя в руках, и Халь стоял с Локи рядом вон там. – Выфь тыкает пальцем примерно посередине между Университетским островом и уходящим в воду спуском виадука. – На всем Мосту они оставались стоять вдвоем и встречали войско гранд-мага. Нас-то не было видно, а жилой народ весь разбежался, еще когда они убили наследника. Последних отставших Колум вывозил баркасами в предыдущий вечер. Я был на лодке под спуском Адмиралтейства, а Ры – прямо надо мной, на втором подвальном этаже опоры. Там были такие выходы из подвалов, с внутренней стороны опор, и к воде по стенке опоры шли каменные лесенки. Я видел, как он расхлестал свою склянку о стену, вскочил на перила и прыгнул в воду. Я вытащил его – и ну грести… А на нас начали сыпаться сверху какие-то куски, еще небольшие, но было страшно, конечно…
– А где был Лмм? Подожди, одиннадцать пинт? Откуда в человеке одиннадцать пинт крови? Локи, конечно, не человек, но… – в ужасе говорю я.
– Ха, – сказал Выфь и сопит в каком-то затруднении.
– Что?
– Мы обещали Локи, что никому постороннему не расскажем, но ты вроде не посторонняя. Смотри. Тут, почти прямо вниз отсюда, есть очень круто заблокированный этаж, там несколько комнат, куда вообще нельзя ходить, есть комнаты, куда заходишь и выходишь с обратной стороны. В общем… А хотя я даже не знаю, оно осталось или нет… – с внезапным облегчением соображает Выфь. – Ну а случайно попасть туда нельзя, там такой замок хитрый, на пять поворотов, его Шторм открывала по несколько минут поначалу, потом мы уже поняли сами…

Шторм с ее тонкими пальцами и таким же тонким слухом может открыть все что угодно. Ну, я раньше так думала.
– И что там?
– Там одна комната ведет в медленную лоцию. То есть заходишь, комната, коридор, за коридором дверь без запора, за ней опять комната, темная и пустая, за ней опять коридор, а там улица, нормальная улица, люди ходят какие-то. Но мы туда не ходили. Потому что если ты прошел через эту незапертую дверь и пробыл за ней две минуты, то на Мосту проходит неделя. И там не слышно. Мы так Аря потеряли первый раз. Он вошел. И замолк. Почти. Мы только слышали, что он жив и не боится. Через десять дней вышел. Оказалось, просто высунулся на улицу, огляделся и назад пошел.
– И что?
– Ну вот, – вздыхает Выфь. – Локи вскрывала вену на локте, набирала пинту. Мы ее бинтовали, отпаивали, откармливали как могли. Через месяц она вскрывала другую вену. А склянку мы бегом уносили и ставили там, в медленной комнате, на лед. Льда один раз принесли просто в тазу, он до конца так и не растаял. Шторм сказала, чтобы весь Мост уронить, нужно двадцать пинт. Но времени не хватило, и она рассчитала так, чтобы Северы поубирать все, а Юги – как получится. Университет не упал… Ну и к лучшему, мне кажется. Они обе решили, что его лучше оставить. А наш дом стоял во-о-он, – он вытянул руку на север, в направлении бывшей наружной стороны Моста, – примерно там. Ты не представляешь, сколько там было книжек в библиотеке… И у нас там в детской лежал еще такой толстый валик, как подушка, только очень длинная, и мы на нем играли во всадников. – Выфь осекся, уронил руку, нахмурился.
– А Лмм где был? – напомнила я.
– Он стоял на первом узле северных развилок… Фактически внутри, совсем внутри Моста. Ему надо было сбежать тоже в подвал и выпрыгнуть, как Ры, в лодку. Но Кос его так и не видел. И он не погиб, мы бы услышали. Он просто замолчал. Все четверо, кто замолчал, были на Севере. На разных Северах. Во-он, – Выфь снова протянул руку в сторону серой полоски плавней, – во-он там. Там не только сам мост шел, там расходилась развилка Первого и Второго Северов, и они шли довольно высоко, такие дамбы здоровые вокруг мыса.

Ну да. Где валяются куски Моста, еще можно что-то поискать. Хоть тело, или вещи, или хоть двери, в которые человек ушел. Но там не осталось ничего, во что можно было бы постучаться. Выфь не смеется, даже тени горькой улыбки не скользит в его глазах, но я знаю, что он думает. Он думает: «Ну, малышка, ищи. Ищи, раз ты упрямее нас…»

– Я тут обнаружила, сержант, – неожиданно звучным голосом говорит леди Хелен, – что мы ни разу не встречались лично, а значит, я не имела возможности поблагодарить вас за выполнение ремонтных работ при первом проходе «Гвоздя» к Убежищу…
Ремонтных работ? Во у нее память-то, это и по моим меркам было черт знает когда.
– Каждая кризисная ситуация задним числом полностью разбирается командным составом управляемого мной корабля пошагово, благо все действия всех участников записываются, – уточняет капитан и легко показывает пальцем на собственный имплант. – И я рада сообщить, что действия именно вашей ремонтной бригады оказались критическими, когда стоял вопрос о том, сможет ли «Гвоздь» вообще подняться на радужный мост. Теперь уже неизвестно, кто именно из вашей бригады наткнулся на протечку, но достоверно доказано, на эмуляторах, что прорыв напряжения там сжег бы половину всей спирали. А запасных блоков у нас было очень мало.
– Мы просто делали свою работу, – отзываюсь я.
– Вы сделали ее хорошо.
Я молча наклоняю голову и жду.
– Тридцать семь лет назад вас уложили в заморозку кризисного ремонтника, – продолжает леди Хелен. – В контейнер, который собирали на корабль, что планировалось поставить для охраны окна. Вы, с вашими ранениями, имели право в боевых действиях более не участвовать, но добровольно выбрали лечь в режиме рабочей готовности. Вы должны были служить на ближней к Убежищу пересадке. Однако вас, как и многих других, не размораживая, перевели обратно на «Гвоздь». Дело в том, что последний по расписанию холодновоз с Земли привез список с полным перечнем точных координат бункеров, в которых еще оставались люди. Щит Ернина на тот момент держал устойчиво. Я собрала на «Гвозде» полный экипаж только из добровольцев, в том числе из замороженных работников, у которых стояла пометка о добровольном согласии на участие в боевых действиях.
Я молча киваю. Вот как я снова оказалась на старине «Гвозде», все логично. Забавно, что леди Хелен произносит фамилию Ернина без обычного для современной речи акцента. То, на чем мы говорим сейчас, – страшный пиджин с точки зрения старых языков. Но кому они, впрочем, теперь интересны.
– Мы прошли все мосты без единого столкновения. Никого не встретили. Спокойно взошли на мост к Земле, собрали всех выживших, их было не так много. И удрали прочь.
– Это сколько же лет продержался щит? – не выдерживаю я. Ернин обещал двенадцать лет надежно, еще десять – с риском, а последняя по штатному расписанию холодновозка ушла за гражданскими на Землю на двадцать шестом году бешеного Солнца. А если добавить то время, пока до Земли добрался вот этот кораблик с упоротыми суицидниками (и мной, и мной в том числе… Вот так и ставь отметку «доброволец» в деле, ложась поспать), вообще страшно загадывать!
– Он уже плохо держал, – признала капитан Хелен. – М-м… помаргивал. Нам пришлось рассчитать подлет и орбиту «Гвоздя» так, чтобы на солнечной стороне вся электроника корабля выключалась. До состояния булыжника. Дважды нас прошило полным излучением на пару сотых секунды. Что было включено – часы у кого-то, настольную технику кое-кто забывал, – все погибло. Мы убрались, как только прошлись по всему списку бункеров. Подняли почти миллион человек. Дело того стоило.
– Нужна починка? – догадываюсь я.
– Нет, фактически нет. Что было, то давно заросло. Мы болтаемся здесь, в этой точке, одиннадцать лет.
– Почему?
– Мост исчез.
Я молчу и, видимо, дико таращусь на капитана.
– Здесь два следа от вражеских подъемов на мосты куда-то в их космос. – Она слабым жестом указывает в пустоту окна. – Болтаются несколько мертвых кораблей – и наши, и их. Чуть выше по гравитационному колодцу стоит стационарный сторожевик «ВолгаЛаг», им управляет капитан Текк. Стоит, собственно, с тех пор, как Волгу спустили со второй холодновозки, и, в общем, это они тут все зачистили. А моста нет. Я вылизала эту чертову систему языком, сержант Кульд.
– И? – спрашиваю я.
– Федор, да будет вам известно, оставил свои личные архивы мне. Нет, их, разумеется, полностью скопировали в Убежище, но, м-м, сами оригиналы храню я. Это семейное дело. Так вот. В его рабочих файлах мною было найдено – думаю, вы понимаете, что я пыталась найти указание о том, что делать в таком, как у нас, случае, – так вот, практически на входе в его архив расположен исполняемый файл. Который – я цитирую – «следует запустить в систему корабля, в случае если ситуация станет безвыходной». Мы, потратив все предыдущие годы на попытки справиться самостоятельно, в конце концов его запустили.
Я смотрю на капитана и жду продолжения.
– Рабочая программа – вы же понимаете, сержант, что мы очень внимательно наблюдали за ее действием? – забралась в базу данных морозилки и рабочего состава и перетрясла генетические карты всех, кто есть на «Гвозде». Всех.
– И?
– И отправила на побудку одного человека. Вас, сержант.
Капитан наблюдает, что я скажу, иронически поджав губы. Я же не знакома с Федором Ерниным? Она это знает. Я не физик одномерной свертки? И это она знает. Что такого особенного в моих генах? Они тут что, не могут обойтись без армянской полукровки в таком деле? Или Ернин считал, что кто-то же должен поливать цветочки?
– Какие будут распоряжения? – выкручиваюсь я.
– Вы должны изучить имеющиеся обстоятельства, окружающий космос, архив Ернина и дать мне ответ, что делать, – отвечает капитан Хелен. – Времени у вас сколько угодно. На любые ваши вопросы ответит любой член команды, включая меня. И любой замороженный пассажир – разморозим и приведем, только скажите кораблю.
Она прикрывает глаза. Вид у нее уставший.
– Капитану нужно поспать, – тихо шепчет корабль у моей височной кости. – Пойдемте, сержант Кульд, ваша комната смежная с мемориальной комнатой Федора Ернина.
Корабль, в отличие от капитана, выговаривает русскую фамилию с акцентом. Можно указать на ошибку и перенастроить, но не вижу смысла.

Корабль ведет меня на офицерские этажи. Там тихо. Вероятно, больше половины команды лежит в неглубокой заморозке: кто же знает, сколько еще тут куковать? А на начало боя, если кто-то сойдет с мостов, понадобится пара дней, не меньше. Если у наших врагов не произошел какой-нибудь, не приведи боже, технический прогресс. Впрочем, они, по словам леди Хелен, вообще попрятались с тех пор, как тут поставили «ВолгаЛаг». Комната у меня небольшая, но симпатичная. Рабочее место – прямо, спать – налево, гигиена – еще раз налево. Мемориальная комната Ернина? Дверь ровно напротив моей, буквально два шага. Абсолютно такая же… Только все полки рабочего места забиты бумажными носителями и жесткими дисками в прозрачном пластике, на рабочей поверхности валяется стило. Несколько растрепанных папок лежит на тумбочке у кровати. Я заглядываю в одну из них и получаю вполне удовлетворительный ответ на вопрос о том, почему разбудили именно меня, – Ернин, разумеется, писал по-русски. Вряд ли среди всей команды найдется кто-то, способный разобраться в русской скорописи. Разве что сама леди Хелен?.. Но, похоже, она не помнит. Или у нее уже не хватает сил. А среди пассажиров русскоязычных тем более нет, последний сверхплановый рейс. Это же те, кто сидел в хороших, очень крутых бункерах, выдержавших десятилетия вымерзшей атмосферы под щитом, отгородившим Землю от свихнувшегося Солнца. Мигал он, видите ли. Зверь-технология, столько лет продержалась.
Но щит-то меня вроде бы интересовать не должен. Меня должны интересовать технологии отстраивания и удержания одномерных пробоев… Что там вообще было-то? Перпендикуляр Ернина… Окно Доллара… Ничего об этом всем не знаю и не собиралась узнавать. Вообще-то, по идее, окна Доллара, раз проложенные, остаются статичным свойством пространства – нам как-то так в школе говорили. Надо разбираться.
– Сержант Кульд, – говорит мне корабль, – вам следует выстроить постоянный штатный режим, позволяющий переработать максимальное количество информации без потерь. Вы должны своевременно есть, спать и получать достаточную физическую нагрузку. Капитан не предполагает, что ответ должен быть найден вами в кратчайшее время. Важнее, чтобы он был найден вообще.
«Это понятно…» – думаю я и кладу книги Ернина обратно на стол. Оглядываюсь. Здесь – плюс-минус все, что можно выяснить о свойствах всех этих высокоумных объектов. А мне бы еще про свойства местности. Сейчас уйду к себе, расспрошу корабль – а что говорит по поводу пропажи моста сторожевик? Они же тут так и торчали, у сторожевика же спирали нету, они на мост при всем желании подняться не способны?.. Стоп. Леди Хелен сказала, что капитаном на сторожевике сидит сам старина Текк. Ну надо же. Или это какой-то другой Текк? Наверное, тот еще старше леди Хелен? Наверняка другой. В любом случае надо посмотреть, что он говорит об исчезновении окна Доллара. Вход на мост – это же такая штука, его нельзя потерять из виду, тем более они именно его и охраняли… по идее.
Я начинаю понимать, почему так радовались люди, увидевшие меня в столовой рядового состава. Зависать тут с полным трюмом заморозки то еще удовольствие, а возвращаться некуда – Земли уже, скорее всего, физически нет, как нет Меркурия и Венеры. А здесь – тишина. Тупик. И бывшая орбитальная тюрьма в качестве компании.
Ладно. Раз корабль говорит мне не дергаться, а составить размеренный график работы, пойду-ка я в тренажерку, взбодрю организм. Выхожу, озираюсь в коридоре между своей и ернинской дверями, соображаю, в какую сторону идти искать гимнастический зал, и меня снова накрывает.

Выфь слинял немедленно, как только мы дошли до лоцманского дома. Похлопал по плечу, и – вжих! – только спина мелькнула в переулке. Чего здесь меня караулить.
Дом Навигенов раньше был перевалочной базой какого-то торгового предприятия, но после первого мятежа тут все сгорело, а хозяева то ли попали под раздачу, то ли решили уйти из неспокойного района, и дом стоял пустой каменной оболочкой. Потом на остатках Моста оказалось не так много целой недвижимости, чтобы обугленной трехэтажной коробкой с выходами на три улицы стоило пренебрегать, наследник передал участок Навигенам, и дом отстроили. Сейчас закопченные каменные перекрытия можно потрогать только на чердаке, а так везде чисто и хорошо, пахнет, как у нас на верфи, сосновыми бимсами и лаком.
На первом этаже большие комнаты, где торгуют копиями закрепленных лоций и обсуждают сбор караванов из откуда-нибудь в куда-нибудь. Сухопутных дорог от Моста осталось четыре – один Север да три Юга, а вот море нас кормит по-прежнему. Куда прошел Колум и что начертил Эрик – то и открыто, только знай лоцию. Но Колум больше не ходит.
Я прошла по коридору вдоль дверей в рабочие залы, касаясь пальцами золотистых панелей на стене напротив. Я работала в полировочном цехе на верфи, когда их делали. Какие-то из них обработаны моими руками. В конце коридора лестница, освещенная высокими окнами. Только я взошла на первые ступени, как сверху кто-то ссыпался с дробным топотом.
Арь. Вот это да, я не видела Аря несколько лет. Не пересекались. Он на миг хмурится – не узнал, но общая память тут же подсказала, кто перед ним стоит. Осветился улыбкой, сбежал по ступенькам, сунул было руки мне под мышки, чтобы подбросить, как маленькую, но по лицу пролетел ужас, руки отдернул, словно обжегшись.
– Уна!
– Что-то случилось, что меня теперь нельзя трогать?
– Ты так выросла… – И смотрит на ладони. Эх, Арь, выросла не я, выросли сиськи, а ты и не ожидал. На вид-то под рубашкой они почти незаметные, а вот на ощупь… Чувствуется, что ему уже самому и смешно, и стыдно. Я беру его за руки, поднимаю его ладони ковшиком и дую в них.
– Сейчас все пройдет. У моржа боли, у тюленя боли, у акулы боли, у Арьюши не боли… – Он хохочет, теперь по-настоящему, ерошит мне волосы и бежит по лестнице дальше.
– За ужином поболтаем!..
Если я останусь здесь ужинать.
Прохожу по второму этажу – вдоль коридора так же открыты двери, только сюда не принято подниматься клиентам и заказчикам, здесь работают сами Навигены и нанятый персонал. Мимо спешит молоденький клерк с полной сеткой рулонов бумаги.
Солнце пробивается между крышами зданий напротив, сквозь каждую из приоткрытых двойных дверей в коридор бьет свет, в солнечных полосах танцуют пылинки. Я прохожу сквозь световые пятна, одно за другим, лишь искоса бросая взгляд направо, в комнаты. В первой стоят столы, люди что-то записывают. Во второй – большой каталог, две дамы в темных платьях роются в одном из ящичков, опять, скорее всего, кто-то карточки перепутал… Третья закрыта. За четвертой дверью я вижу фигуру, стоящую строго против света, над столом, на котором что-то расстелено. За столом напротив дверей сидит кто-то с кудлатой головой, свет превращает вьющиеся волосы в пылающий одуванчик. Стоящая фигура в задумчивости поднимает руку к лицу, рука просвечивает алым огнем, по моей рубашке скользит темно-красная тень. Я ускоряю шаги и краем глаза вижу блеск глаз сидящего человека. Принцесса Шторм узнала меня и улыбнулась.
Я торопливо добираюсь до конца второго этажа и по второй лестнице поднимаюсь, мимо третьего этажа, на чердак и на башенку. Не на самый верх, к маяку, что мне там делать без Шторм, а в комнатку пролетом выше крыши.
Эрик ползает по полу и вполголоса ругается.
– Слушай, а самая серединка Моста у вас хорошо расчерчена? – спрашиваю я.
Он поднимает голову и видит меня.
– Закатилось, черт возьми. Скидывай плащ и помоги мне найти. Шестеренка, с ноготь размером, никак не подгоню этот поворотник.
Я вздыхаю, снимаю плащ, вешаю его на крючок. Эрик ужасная мямля, но Братья его подучили, как с этим бороться. Он не выполняет ничьих просьб, пока не доделает то, что начал, но позволяет себе помогать, чтобы ускорить процесс. Нет, мы все умеем подать сигнал повышенной срочности, и я могу им воспользоваться… Но мы с детства знаем, что нужно иметь вескую причину. Очень вескую. Так что я опускаюсь на колени и тут же нахожу крошечное бронзовое колесико.
– Это?
– Мышь, ты лучшая, – расцветает брат, забирает колесико, залезает с головой в наполовину разобранный телескоп и медленно, четко гудит оттуда: – Все схемы внутренностей Моста, которые обнаруживались, было решено относить в университет, в отдел архивов, подлежащих пересмотру принцессой. Так что ты спроси Шторм сначала, просмотрела ли она их, и там в зависимости от. Если они простые – она отдает их в нормальное копирование, а если нет, то они будут у нее, и оригиналы, и копии, и то, что еще в работе. Итого три возможных места, но сначала ее саму спроси.
В этом весь Эрик. Вам кажется, что он даже не слушал, а он даст развернутый ответ с пометками для дураков, где повернуть и когда подпрыгнуть.
– Сам ты лучший, Мыш, – отвечаю я и ухожу.
Пойти к Шторм в ее домик и покопаться у нее в ящиках, пока ее самой нет дома, технически возможно. У нее там все равно день-деньской толкутся помощники и ученики, кто-нибудь откроет, кто-нибудь покажет, в каких полках рыться. Но я выбираю подождать. Взять на первом этаже сводку таможенного отчета за прошлый и позапрошлый годы, поучить поставки по тем лоциям, что дал мне на сегодня Колум, засев с ними в уголке столовой. Шторм рано или поздно придет поесть, и тут-то я ее и поймаю.
Сначала заглядываю в столовую – ура, стол для тех, кто читает за едой, свободен! Нет, у нас три таких стола, но один – большой, а один – принцессин, и за него редко кто-то садится, разве что когда она говорит, что не будет сегодня за ним сидеть. Например, когда какое-нибудь обсуждение переносят в столовую и едят, продолжая препираться. Оставшийся третий стоит в уголочке, и на него, понятное дело, всегда много охотников. Я торопливо прохожу и кладу кусок матросского твердого хлеба на край читательского стола. Можно спускаться за отчетами, столик занят.
Первый такой стол когда-то сделал для Эрика Браге плотник Колумова корабля – Эрик читал всегда и везде и, если ему запрещали читать за едой, переставал есть. Книга ставится на подставку, страницы прижимаются тонкой подвижной планкой. Вторую – и если ты очень жадный, то и третью – книгу можно спрятать в ящик под столешницей, в который не попадет ни капли жидкости, даже если на стол опрокинуть кувшин воды. Еще можно воткнуть чернильницу в специальное отверстие и поднять отдельную от самой столешницы плашку, чтобы записывать, если нужно. Но мне не нужно, мое дело – выучить товарные потоки трех лоций: что везем туда, что – оттуда, какие валюты используются, какие системы пересчета, какие товары куда ввозить запрещено и по каким причинам. Некоторые нелегальны. Некоторые теряют при том или ином способе перевозки товарные свойства.
Я вызубрила и рассказала дяде Колуму штук двадцать лоций – и ни слова не помню. И эти забуду точно так же. Люди меняют лекарства от лихорадки и воспаления ран на вышитые ткани и живых маленьких рыбок, а строевой лес – на алюминиевые сковородки и совершенно спокойно могут обойтись в этом без моей помощи, тем более что я смогу хоть как-то разговаривать от силы на трех или четырех языках, а в каждой лоции их бывает по десятку. Но огорчать Колума – не то, на что я готова пойти, и я прислоняю книгу к поставцу, прижимаю открытые страницы и сажусь учить ту лоцию, в которую везут, например, снег. Нет, я не шучу, снег. Красители. Брезент и металлические тросы. А лекарства как раз туда возить нельзя – местным законом запрещено. Будь моя воля, я бы закрыла к чертям лоцию, где такие правила, но…
Меня хлопают по плечу, на столе передо мной появляется глубокая тарелка. Кто? Что?
– Ешь, сестричка, – добродушно хмыкает Гиль и уходит со второй тарелкой в руке.
– Что там у нее? – спрашивает один из колумовских мичманов, сидящий за большим столом.
– Третья Арка и на Оленя, – голосом, полным сочувствия, отвечает Гиль.
Мичман издает блюющий звук.
Остальные ржут.
Ну конечно. Мало того что они тоже зубрят и сдают, они же туда еще и ходят. И должны уметь вести себя так, чтобы и остаться в живых, и вернуться обратно, и продолжать торговать дальше. Бр-р-р.
Я жую, не чувствуя вкуса, и повторяю про себя: «Киноварь, платина, она же лягушачье серебро, агаровое масло (его едят или им обмазываются?), пряжа верблюжьей шерсти…»
Стук по столу, пустая тарелка исчезла, рядом со мной стоит блюдце с куском пирога. Гиль спиной ко мне раскидывает по большому столу блюдца с пирогом, как банкомет – карты. Я оглядываю комнату – Шторм так и не пришла. Что же, торопиться некуда. Колум знает, где я. Мне нужно выучить наизусть еще двадцать страниц этой книги и изучить изменения, которые произошли с прошлого года: чего стало больше, что подешевело и что разрешили ввозить. Маникюрные наборы из нержавеющей стали, но только позолоченные. Ветеринарные средства от воспаления копыт. Фильтры для воды. Моя голова, моя голова.

Резкий стук, я отрываюсь от книги. Гиль вскочил из-за стола, смотрит в западное окно, в отдалении точно так же неподвижно стоит и глядит на запад Замб, прервавший разговор с кем-то приезжим.
– Что там? – спрашивают от Гилева стола.
– Бирланд вышел из лоции, – отвечает Замб, – тяжело ранен. Много раненых, есть убитые.
– Там ваши?
– Два корабля, нас трое, – тем же отсутствующим голосом отвечает Гиль. – Я пойду скажу Шторм. – И убегает.

Я с трудом пересиливаю желание перевернуть проклятый стол и разрыдаться. Принцессу я сегодня не дождусь. И не только сегодня. Вокруг Одноглазого вечно все вверх дном, а мне нужно спокойно поговорить. Придется как-то иначе.

– Эй, – потеребил Элю за плечо продавец. – Эй, ты вообще в порядке?
– Ну как… – вздохнула она и со скрипом переступила с ноги на ногу.
– Блин, я уже испугался. Мне скоро свет включать, а тогда снаружи хорошо видно, что внутри делается. Надо сейчас, как раз уже немножко темнеет. Вылезай.
Эля покачнулась и выбралась.
– Так, ставь сумку вот сюда, выгребай все из карманов пальто.
Эля подчинилась не раздумывая и теперь тупо глядела на пару перчаток, ключ от машины и маленькую пачку салфеток. «Подожди! – вскричала у нее в голове умная Эличка . – Почему?»
– Что? Зачем? – спросила Эля вслух.
– Снимай пальто, – сказал продавец, – вещи из карманов скидывай в сумку. За пальто вернешься, как все закончится. В нем тебя не здесь, так у метро повяжут, заметное очень.
– А…
– Вот, мою куртку наденешь. Она как раз с капюшоном… Сумку вешай на шею. Вот так. Застегнешь и пойдешь типа беременная.
Куртка его была графитово-черная, отчетливо мужская, со страшно длинными рукавами и доходила Эле до середины бедер.
– А ты сам-то как? – пискнула она, застегиваясь.
– Я тут живу рядом, – ткнул он пальцем в сливающийся с серым полем и сыплющимся мелким снежком жилмассив, – добегу. Погоди, – он щелкнул кассой, пошуршал, – на вот… Я видел, как у тебя с наличкой.
Он протянул Эле несколько сторублевок. Она смотрела на него, совершенно остолбенев.
– Ну ты всяко за пальто-то вернешься, гелиндже?
– А, ну да, – согласилась Эля, засунула сторублевки в карман куртки, подвернула поглубже внутрь рукава и вопросительно уставилась на лысого.
– Тогда и отдашь. Теперь смотри – во-он автобус идет. Из него народ высадится, пройдет мимо машин, часть свернет к виадуку, часть мимо нас к жилмассиву. Если много свернут, я скажу «стой». Если к жилмассиву будет идти человек хотя бы пять-шесть, я скажу «давай», ты выходи и с толпой дуй до домов. А там уж сама. Как порешаешь, за пальто придешь, я тут каждый день работаю.
Автобус приехал, из него вывалилось человек семь, одна тетка сразу, загребая снег сапогами, поперлась по целине к тропинке на виадук, а вся толпа двинулась мимо шаурмятни к жилмассиву. Парень с девушкой подошли совсем близко, сунулись к стеклу – что-то хотели купить.
– Давай, – тихо сказал продавец и громко спросил: – Что желаете, уважаемые?..
Эля приоткрыла дверь шаурмятни и выскользнула крысиным скоком. В два прыжка догнала трех женщин в тяжелых натуральных шубах и затрусила за ними. Ноги дрожали – немудрено, весь день стоймя-то. Серенькие сумерки уже выели цвета, только отдельные окошки жилмассива теплились утешным желтым, как будто пахнущим свежей булочкой светом. Эля сглотнула и сжала рукой тонкую пачку сторублевок в кармане. Нет, нет, сначала надо проскочить вход в метро, а на какой-нибудь другой станции можно будет уже и про пожрать подумать.
Только проехав пару остановок, Эля перестала трястись, как заячий хвост. Выскочила, услышав знакомое название станции, но никуда не пошла, присела на лавку. Конечно, есть хочется, но тратить на кофе с булочкой то, на что можно купить буханку хлеба и литр молока, как-то неосторожно: на дворе вечер четверга, а прокуковать на эти деньги нужно до вечера воскресенья. И так на двухразовый проездной ушла сотка. Надо сообразить, куда ехать, не выходя из метро, и только там, куда она приедет, завернуть в ближайший магазин.
Ага. Вот, скажем, Галка с Виктором живут как раз на этой ветке, только в противоположном конце. На метро Эля туда сроду не ездила, но вбивала адрес пальцами всего дней десять назад, адрес помним? Помним, станцию Галка называла и как раз говорила, что Витя забросил водить, до метро три минуты и от метро до работы три, а парковаться очумеешь. Отлично.
Эля заскочила обратно в подъехавший поезд и повисла на поручне. Ей немедленно уступила место женщина лет сорока. Эля покраснела, но плюхнулась – ноги дрожали неиллюзорно. Сумка давила живот, но поправлять ее Эля не стала – будем в роли сидеть, нечего людей разочаровывать.
Поезд грохотал, а Эля призадумалась, безопасно ли ехать к Галке?

Общие фотки «ВКонтакте». Последние причем свежие – как раз когда Эля к ним в гости ездила. С другой стороны, предыдущий раз, когда они с Галкой общались офлайн, был в позапрошлом году. И переписки негусто. Рискнуть? Не зависать, занять денег и свалить? Пусть Галка нагуглит десяток хостелов, опасно? Пожалуй, опасно… Занять денег – и на вокзал, там найти хостел? Рабочий вариант, да, умница, Эличка, умница, держись.
Вдруг сообразила, что закемарила прямо в вагоне. Какая станция? Еще две. Вот и хорошо. Начала проваливаться обратно в сон, ну вот нет, это нам не нужно, и так весь день в сериал пырила… Зачем ей этот Лмм, девчонке? У нее и так свора этих братодядь, из-за каждого угла, только прически да жилетки отличаются. А почему у той бабы в комнате руки на свету просвечивают и почему девчонка ее так боится?.. Ой, нет, а то как бы сейчас опять не накрыло…
Эля поднялась, потихоньку протиснулась к дверям – еще не час пик, но вагон набит по-взрослому. Вышла и двинулась наугад, внимательно изучила карту окрестностей на выходе из метро и через пятнадцать минут стояла перед нужным подъездом.
Хорошо, что не холодно. Обычные осклизлые московские минус три. Время еще раннее, Галка говорила, они иной раз и за полночь возвращаются. С другой стороны, дом не пафосный, консьержа нет, кто-нибудь да пройдет – и она проскочит внутрь, подождет на ступеньках в тепле.
Вспомнила, что забыла купить еды, поколебалась, не вернуться ли к метро, и решила ждать. Но умная Эличка  пискнула, что прождать можно и до полуночи, а если Галка пройдет, пока ты уйдешь, значит, зайдешь в подъезд с кем-то другим, делов-то…
Так что она побрела к станции, нашла там «Пятерочку», взяла чего-то перекусить, поползла – уже совсем улиточкой – обратно к подъезду и по дороге нос к носу столкнулась с девушкой, толкавшей по снежной каше модную трехногую детскую коляску.
– Элька, что ль? – спросила закутанная по самые брови девица.
Эля остановилась, прожевала кусок булки, с усилием проглотила и уставилась на девушку. Я-то Эля, а ты кто?
Та сообразила, приспустила шарф с лица и оказалась однокурсницей Маринкой.
– Марин? Ты в Москве?
– Да вот, – застенчиво ответила та и толкнула коляску вперед, – а ты… – Она внимательно осмотрела Элю, нахмурилась. –  Слушай, блин, у тебя вообще все в порядке?
– У меня кабзда. До воскресенья точно ночевать негде и денег триста рублей, – честно сказала Эля и заржала.
Маринка выпятила челюсть так, что аж под шарфом было видно.
– У меня диван на кухне. Пошли.
Эля оторопела.
– Погоди… Ты… Мы, блин, четыре года же не виделись!
– И что теперь? – сварливо ответила Маринка, с усилием развернула коляску в обратную сторону и махнула головой. – Пошли-пошли. Я как раз за молоком шла, твой пакет вместе и выпьем.

В Маринкиной квартире Эля стащила наконец черную мужскую куртку и поймала ошарашенный взгляд хозяйки.
– Так ты не беременная?
– Ох. Только этого мне еще не хватало! – сказала Эля и снова нервно захихикала.
– Ничего не пойму, – призналась Маринка, разглядывая Элю, как манекен в магазине, – вид у тебя как из-под трамвая, а сумка дорогая, и… Да только куртка, пожалуй, и стремная… И лицо как будто три дня не спала. Разувайся, короче. Умывайся и в кухню иди, на диван. Я Варьку переодену и приду.
Из коляски раздалось писклявое мяуканье.
Пара месяцев, может три, определила Эля на слух. Маринка метнулась к коляске, вытащила гнусаво вякающий кулек и исчезла в комнате.
Эля умылась благословенно теплой водой, вытерлась полотенцем из стопочки, аккуратно лежавшей под раковиной, и убрела на кухню. Маринка приплясывала у плиты, одной рукой прижимая к себе младенца, второй что-то помешивая. Младенец хмурился, но молчал.
– Совсем с рук не сходит? – сочувственно спросила Эля.
– Сил моих нет, – призналась Маринка. – Уже смесь три раза меняли, ничего не помогает. Врачи говорят, просто характер такой.
– Дай футболку чистую, – предложила Эля, – я подержу. Чего ты одной рукой-то?
– А ты умеешь? – подозрительно спросила Маринка.
– У старшей сестры трое, в одной квартире жили, – голосом черного пояса по педагогике сказала Эля.

Маринка разводила детское питание в бутылке, Эля качала младенца Варю на согнутой левой руке животом вниз. Животик был, по Элиному разумению, твердоват, и Эля судорожно пыталась вспомнить, как массируют младенца при коликах – против часовой стрелки или по ней? Тем не менее поза младенцу Варе нравилась, она кряхтела и пузырилась, но не орала, ждала себе, как культурная.
– Про Виолку знаешь? – спросила Маринка, встряхивая бутылку, и как-то совсем бесстрастно посмотрела Эле в глаза.
Виолка. Ну да, они подружки были, Виолетта и Марина. В параллельной группе сидели за второй партой на среднем ряду. Маринка с Элей два курса подряд попадали в один поток на английский, там и пригляделись друг к другу, а Виолетта сдала английский автоматом еще на первом курсе и вообще на него не ходила.
– Знаю что?
– Прошлой зимой. Она в Питере замуж вышла. На сносях была уже. Матери пришла от нее эсэмэска, что ей муж врезал и из дому выгнал в одних тапках. Муж потом говорил, что ничего такого не было, а она сама ушла. Ну, в общем, телефон ее через неделю у барыг каких-то нашли, брат ее нашел, но там концов никаких.
– А Виолетта? – в ужасе спросила Эля.
– Никто не знает. На записи наружной камеры магазина видно, как она мимо в халатике шлепает. И всё.
– В смысле всё?
– Всё, – с тем же каменным лицом повторила Маринка, – никто ее не видел. Никто ничего не знает. Муж, говорят, другую бабу уже привел.
Эля открыла было рот, закрыла, открыла снова, снова закрыла и сообразила наконец, что сказать:
– Спасибо тебе, Маринка.
Та скривилась.
Повисшую паузу прервала младенец Варя, увидевшая бутылку в материных руках.

Через три часа, когда пришел Маринкин муж, Эля уже засыпала на ходу. Муж громко обрадовался какой-никакой домашней еде, принес с собой на случай, «если Варвара гундосит», каких-то готовых салатов, представился Спартой:
– Я так-то Леонид, но Лёня , ты понимаешь, имя отягощенное…
Он был большой, бородатый и быстрый, прозвище ему подходило. Младенец Варя охотно лежала у него на руках, совет Эли носить ее пузичком вниз Спарта выслушал внимательно и тут же применил. Как-то быстро диван под Элей оказался застелен чистым, она упала в подушку и ничего во сне не видела. Только засобиралась выспаться получше, как в кухне по ту сторону обеденного стола кто-то замяукал и завозился. Эля села.
– Да включи ты свет, я не сплю, расшибешь мелкую в темноте.
Щелкнул выключатель. В кухне стоял Спарта в длинных семейниках, с младеницей на одной руке и с бутылкой во второй.
– Давай сюда, – тихо сказала Эля, – двумя руками все делай.
– Слушай, я сейчас еще себе пожрать быстро соображу, – шепотом отозвался он, отмеривая из банки смесь. – Мне уже уходить через полчаса, пусть Мариша поспит.
– А… – спохватилась Эля. – Стой-стой, ты лучше скажи, когда Варьку в следующий раз кормить и чего как ей разводить. Мы бы с ней тогда тут потихоньку посидели, пусть Маринка спит как человек.
Спарта сверкнул зубами из бороды – улыбнулся, показал большой палец, сварил себе и Эле кофе, сожрал полкастрюли гречки и на цыпочках ушел на работу.
Эля откинулась на диване, покачивая Варьку на руке. Та затихла. Эля медленно сползла плашмя на спину, переложила Варю на грудь – та вроде не возражала – и закемарила обратно вполглаза. Знаем мы этих младенцев, только спихни ее на жесткую простыню, сразу услышишь, кто в доме хозяин.

– Эля! – звонко крикнула Маринка у нее над ухом.
Было уже совсем светло. Вид Маринка имела страшно напуганный.
– Что такое?
– Где Варька?
– Да вот же, – удивилась Эля.
Варя тоже удивилась, зевала и размахивала руками, и пахло от нее совершенно не розами.
– Ты чего меня не разбудила?
– А на хрена? Я норм с ней повалялась, и ей вроде все нравится.
– А если бы уронила? – голос Маринки задрожал.
– Трех не роняла, четвертую с чего ронять? Иди вон, раз соскучилась, штаны ей меняй.
Было уже одиннадцать утра, запасную бутылку Варька давно высосала. У Маринки был вид человека, впервые за полгода встретившегося с подушкой. Очень быстро она позавтракала и унеслась выгуливать ребенка, а Эля упала спать обратно, так что дня в пятницу для нее не было. Вечером, после ужина, она уговорила Маринку сдвинуть стол, перекатила на кухню кроватку, забрала с кресел пару подушек и строго велела ребятам спать всю ночь.
Где-то часа в три, в самую собачью вахту, Варька начала гундеть – ну а что, она ж не виновата, колики – это неприятно, да Эля и настроилась на трудовую ночевку, то ходила по кухне, то массировала животик, то сидела, качаясь с полуспящей младеницей на руке. Картинки, замелькавшие перед глазами, как и в прошлый раз, не особенно отвлекали от реальности, но странным образом делали реальность значительно выносимее. «Тамада хороший, – вспомнилось Эле, – и конкурсы интересные…»

Вестовой долбится в дверь моей каюты, как будто пожар. Обычное дело. Иначе меня и не добудишься. Хотя, подожди, подожди – начал пинать дверь, значит, действительно надо вставать, Колум зовет. Хорошо быть женщиной на корабле, еще три года назад меня бы просто вытряхнули из кровати или матросского гамака – засыпала я где придется, и не всякий раз меня уносили спать куда положено.
Быстро умыться, кувшин полон (интересно, кто его набрал вечером?). Чистая рубашка (последняя. Что-то я давно не стирала), матросские штаны, сапоги. Как еще, по-вашему, должна одеваться девушка на судне? Платья у меня есть. Три. Дома, на верфи. Вернусь, сожгу все. Нет, нет, сложу в сундук и запру до тех пор, пока не перестанет болеть. Может, тогда у меня будет дочка, которой они подойдут по размеру.
Решая, как перестать думать о сшитых Алкестой платьях, я машинально застегиваю ремень и наматываю шейный платок. Платок – один из большой партии, которую привезли и оставили себе Братья, они все разные, этот зеленый, как морская вода, и весь в узорах, как будто водоросли качаются под мостками. Колум зовет. Надо торопиться.
Он сидит на палубе в своем большом кресле, и у него очень усталый вид. Стол перед ним пуст – ни обычного вороха бумаг и журналов, ни пенала, в котором он держит свои нержавеющие стальные перья, ни непроливайки.
– Дядя Колум?
– Доброе утро, Уна. Что тебя вчера задержало?
– Ходила в университет, смотрела, как был устроен Мост.
Колум с интересом поднимает бровь.
– Нашла что-то осмысленное?
– Ничего.
– И что будешь делать теперь?
– Посмотрю в архиве Шторм.
– Принцесса сегодня вряд ли будет дома, – предупреждает Колум.
– Сама-то она мне зачем, секретаря хватит, – с досадой отвечаю я.
Колум переводит разговор на то, когда я собираюсь отвечать ему по заданным еще позавчера лоциям, я канючу и прошу отсрочки, он на удивление легко соглашается, продолжая смотреть на меня испытующе, и вдруг пускается в длинное рассуждение о том, что ответственность старших – научить младших всему, что знают сами, потому что совершенно неясно, что именно младшим понадобится. И если с Эриком более или менее понятно, к чему у него склонность, то я ставлю его в тупик. Он бы и рад не пичкать меня всем подряд, но я же сама не даю ни малейшей подсказки, чем буду в жизни заниматься… А я тем временем разглядываю его руки, лежащие на столе. Два тяжеленных кулака человека, который много лет выбирал шкоты и держал штурвал. Двух ногтей нет, поперек левого запястья – рубец. На этих руках я провела немалую часть жизни.
Они неправильные. Не такие, как были совсем недавно. Рукава болтаются. Косточки на запястьях и на сгибах пальцев обнажились, как риф во время отлива. Кожа на этих руках всегда была толстая и крепкая, как на ремне, – сейчас она тоньше моей. А мускулов словно и вовсе нет, кожа… и кости.
Я поднимаю глаза, смотрю на лицо и вдруг понимаю: он не устал. Он постарел. Еще два года назад он был пожилой, но крепкий мужчина. Сейчас он… старенький.
– Да что я такого сказал? – вдруг взрыкивает Колум гораздо громче. – Что я такого сказал? Чего ты плачешь?..
Я плачу?
Что?
Черт возьми! Убежать – нет, стоять так, с внезапно мокрым лицом, – нет! Я резко складываюсь пополам и вытираю лицо полой рубашки. Черт возьми! Черт возьми! Выпрямляюсь.
– Прошу простить меня, капитан, этого больше не повторится, я задумалась!
– Что бы ты ни искала – я тебя благословляю! – рявкает Колум.
Да-да, как и Выфь говорил, «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось». Уна, займись уже чем-нибудь, или мы утопим тебя в бухгалтерии. Серьезная угроза. Жестокая.
– Что такое лягушачье серебро? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.
– Самородная платина, – сердито отвечает Колум. – В некоторых лоциях ее умеют добывать, но не умеют использовать, она там, считай, мусор. А в высокотехнологичных ее отрывают с руками.
– Я учила вчерашний урок.
– Братья сказали, – уже спокойнее отвечает он.

Ну конечно, они сказали. Где есть хоть кто-то из них, там у Колума и Локи глаза и уши. За мной нет большой нужды присматривать – я всегда под присмотром.
– Ступай и ищи, что искала, – мягче говорит Колум, – ищи.
«Живи, черт возьми, живи», – слышу я. Он прав, конечно.
Я киваю и спускаюсь к ялику. До Моста грести почти милю, ничего, как раз проснусь. Штиль стоит уже неделю, волнения, считай, и вовсе нет. Платок надо перевязать на голову, чтобы не напекло – солнце уже шпарит вовсю, я действительно здорова спать сегодня. Впрочем, в ялике валяется чья-то кожаная зюйдвестка, штука жаркая, но от солнца защищает. Я нахлобучиваю ее поверх платка – от зюйдвестки пахнет табаком. Берусь за весла. Мышцы привычно поют, разогреваясь после сна.

Секретарь Шторм, впустивший меня в рабочую комнату, хмурится и чешет в затылке.
– Чтобы прямо под виадуком, это, наверное, копии королевской карты надо смотреть, а они, наверное, в навигенском доме…
– Копии? – уточняю я.
– Ну, королевская только самой Шторм теперь и видна, она же строго для членов королевской семьи… Я сам на ней ничего не вижу. Наследник жив был, приходил, они там вдвоем что-то разглядывали. Хотя вы посмотрите вон тот шкаф – это некопированные схемы частичных структур Моста, в основном уже не существующих. На верхней полке те, которые требуют обучения, на нижних двух – которые без фокусов. Средние две полки – неразобранное. И весь этот шкаф, – он показал напротив, – это уже архив копий, там можно посмотреть по надписям, внутренние структуры вроде бы на второй полке снизу. Стол занимайте, смотрите, сколько хотите, но только, пожалуйста, зараз изучайте только какую-то одну полку или позовите меня…
– Ну я достаточно обучена, чтобы не путать папки, – сухо отвечаю я.
– Мое дело – озвучить правила, – величественно заявляет он. – Если нужны любые письменные принадлежности, тоже обращайтесь.
«Уж не сумлевайся, милостивый государь, обращусь», – думаю я. Секретарь ждет ответа, ничего не дожидается и уходит.
«Где-то под виадуком, – сказал Выфь. – Заперто, и даже Шторм отворяла с трудом», – сказал он. В некоторые двери там лучше вообще не входить.
«Лучше не входить, если хочешь вернуться, имел ты в виду», – думаю я.
Начну с готовых копий. Они хоть по порядку разложены, легче будет разобраться между арками.

Когда я поднимаю голову, солнечный свет уже перестал простреливать дом насквозь, от восточного окна к западному, у которого я сижу. За окном Гора. Там, где-то на Горе, тонкой струйкой течет родник, питающий магией залив и держащий Мост, все его сложные внутренние штуки, от одного взгляда на переплетение которых у меня болит голова. Под виадуком – две полные арки, три пары опор, этажи, лестницы и служебные ходы внутри опор, а внутри самого тела Моста – три закрытых этажа (ну, не для всех, но в основном закрытых). И хрен там – сводной карты всего этого нет вовсе. Руками Шторм начерчен каждый чертов дюйм поверхности Моста. А подписанных ею или Эриком внутренних карт вроде бы и навалом, но все они, как назло, не там.
И, кстати, как интересно – виадук, если верить рисункам, идет, не сливаясь с телом Моста, не взаимодействуя ни с какими тяжами или отростками, сам, все круче, и где-то у воды, кажется, начинает поворачивать внутрь, как обод гигантского колеса.
Я нахожу-таки пару частично накладывающихся чертежей свода Пятой Арки. Ну вот, это я понимаю, это – насосы, там фильтрующие камеры (я не знаю, как и что они там отфильтровывают, но важно, что человеку внутрь лучше не забираться) – весь объем нижней части арки занят… Хотя не весь. Выноска гласит, что поперечное сечение камер, именно то, чего на чертеже «сбоку Моста» нет вовсе, в переводе на понятные мне единицы – около пятидесяти футов. Ха, даже если такие камеры идут под краем Моста с каждой стороны, между ними должна оставаться пропасть места… А как туда попадают? Общие лестницы в опоре на этот уровень не ведут…
Снизу раздаются приглушенные голоса. Чуть громче. Неужто Шторм пришла? Спрошу, как там Бирланд. Поднимаю голову, прислушиваюсь.
Нет, это секретарь с кем-то разговаривает, но не со Шторм, у нее хрипловатый, низкий для такой крошки голос, а этот звонкий, гладкий, как галька, обычный женский.
– Почему они не поженятся уже?
– Ну что ты ерунду говоришь, Рина, как они поженятся… – успокаивающе бубнит секретарь.
– Да почему ерунду, весь Мост и три Юга уже ждут сколько лет, они сами уже не дети!
– Рина. Смотри за своими корзинками, не лезь, в чем не понимаешь, – бубнит секретарь.
Я мысленно закатываю глаза. Каждой торговке капустой надо понять, почему принцесса не выходит замуж за Одноглазого. Нет, мы бы все, разумеется, плясали от радости на их свадьбе, но вероятность этого события примерно такая же, как та, что я выйду замуж за Выфя.
И, кстати, по той же причине. Хотя, может, и нет.
Будь они такие же, как мы с Братьями, Бирланд поддался бы какой-нибудь из своих любовниц, но нет.
– Ну ему же стоит только попросить! – настаивает женский голос. – Он же попросил ее остановить бурю, и она остановила!..
У меня сводит скулы. Спуститься и наорать? Я встаю, нарочито громко отодвигаю стул и топаю к дверям.
– Кто там? – пугается женщина.
– Там работают, – сурово и, пожалуй, мстительно отвечает секретарь.
– Потише, пожалуйста, – рявкаю я вниз и возвращаюсь к картам. Нужно сосредоточиться, но я не могу собрать себя в кучу. Так вот как наша жизнь выглядит для окружающих… Они что-то видят – и трактуют меж собой как хотят, а ты стоишь посреди этого чертова Моста и никуда с него деться не можешь. Хорошо Бирланду: захотел – уплыл, захотел – вернулся. Хорошо Колуму: построил верфь на острове, в сторонке, и живет там. А стоит Шторм отъехать от Моста на полмили или сойти на землю любого Юга (или Севера, не знаю, пробовала ли она, но уверена, что эффект был бы тот же) – как гаснет маяк на Башне принцессы, и добрая половина лоций становятся вообще непроходимыми. Это, конечно, не так сурово, как для Локи, которой вообще нельзя сойти с Моста, чтобы не потерять руки и не истечь кровью (хотя, опять же, кто ее знает), но Шторм верней ушла бы, грози опасность именно ей самой.

Бурю-то она остановила. Но сказать, что Бирланд ее попросил , было бы злой шуткой. Я сидела у Колума под столом – он не знал об этом, а я просто слишком сильно боялась тогда, – когда прибежал Арь и сказал, что Ванг – Братья зовут Одноглазого по имени, он много ходил с ними на одних кораблях в юности, – так вот, Ванг держит принцессу на весу и трясет, как терьер крысу. Мы сидели в тени верфи, и то волны перехлестывали до окон дома. Попасть на Мост было немыслимо, страшно было до невозможности, ведь до падения Моста таких бурь здесь не приходило никогда. Это теперь две-три в год – обычное дело, как и во всех других морях; наверное, стояла какая-то защита, и вот больше ее нет… наверное. Мы же не знаем. Жители Моста не были готовы к буре. Бурь не случалось никогда, ну, дождик, ну, ветер, но никогда с Моста не сдувало дома и деревья.
И тут, в этот самый момент, стало тихо. Ветер исчез, только волны все еще били по берегу.
Колум вскочил, Арь втянул воздух и очень тихо сказал, что она ударила Ванга и вышла из дома, и вот. И он плачет.

До того случая Шторм же не была Шторм. Принцесса, и все. Только Бирланд называл ее как-то по-своему, ну и теперь, когда они снова начали вообще разговаривать… С год назад, кажется. А кто дал ей имя, и не она ли сама взяла, не знаю.

«Корабль, – говорю я и прихлебываю из груши свой синтекофе, – ты не знаешь, зачем Ернин распечатывал письма Доллара и вешал их на стену над столом? Или хотя бы когда он это делал?»
«Немедленно по получении, – говорит у меня в виске твердый мужской голос, – в тех случаях, когда вообще распечатывал. Если вы просмотрите почту, то убедитесь, что переписка Хаима Доллара и Федора Ернина тянулась несколько лет, но распечатаны только четыре последних сообщения».
Вопрос «зачем» корабль проигнорировал, но, сведя воедино полученные от него данные и тексты висящих на стене листков, вывести ответ легко.
Я был неправ, коллега… 
Мне следует извиниться перед вами… 
Предсказанный в ваших работах эффект действительно значительно упрощает подъем материальных объектов в центр внутрипространственного протокола… 
Надеюсь, мы не опоздали… 
Воображаю, какой невообразимый срач там лежит нераспечатанным. Впрочем, зачем воображать, сяду-ка я и прочту.
Из переписки Доллара с Ерниным, необыкновенно высокопарной поначалу, следовало, что Ернин разрабатывал подъем на радужный мост с помощью все тех же своих линейных одномерных объектов. Ну, мы все их знаем: направленная позитронная композиция создает объект, не имеющий измерения в ширину и высоту, продолжающий существовать после исчезновения композиции и имеющий магнитное поле. Ернин отказывался от авторства собственно одномерного объекта и утверждал, что ему принадлежат разработки только по составленным из них сложным структурам. Это-то мы все еще со школы помним: приближая одну одномерку к другой, мы изгибаем каждую в месте воздействия – магнитное поле противится. И вот если наплести из них большое макраме, то резонанс магнитных полей может оказаться очень причудливым и очень мощным, а главное – чума каким устойчивым. Привет тебе, щит Ернина, державший Солнце несколько десятилетий. Сошедшее с ума светило шпарит по нему и шпарит, а щит висит себе на орбите и, видишь ли, помаргивает только. Человечество успело сложить манатки и удрать. Ну в основном успело. Под щитом, в вечной ночи, под километрами осыпавшейся снегом атмосферы… Тоже не сахар.
Доллар, как известно, занимался совершенно другими вещами и ждать не ждал, что Ернин со своими одномерками запрется в его вотчину. Доллар построил – сначала – гравитационную пушку, а потом, стреляя все затейливее во все более избранные точки пространства, научился пробивать континуум насквозь (впрочем, насколько я помню, по этой теме в школе балл был у меня так себе – как я этого не понимала, так и сейчас не понимаю).
Так вот, чего в школьной программе не было, так это того, что Доллар орал, как потерпевший, когда Ернин начал предлагать схемы заброски объектов в окна Доллара. Так-то в окно нужно заходить на субсветовых скоростях, иначе в воронку тебя просто не захватит, проскочишь мимо, даже если сядешь двигателем прямо в видимую часть окна. А вот плетенки Ернина запихивали в окно даже практически неподвижный объект, пешком можно на радужный мост взойти.
Но фокус в том, что первые схемы Ернина окно уничтожали. Объект проходил – окно исчезало, извольте новое открывать, и Доллару это, разумеется, не нравилось!
Я вскочила и забегала.
Вот пришел «Гвоздь» с Земли. Окна Доллара для перехода по дальнейшей цепочке к Убежищу нет, на мост взойти невозможно. Окно само не исчезает, его могли – наверное – уничтожить враги. Но «ВолгаЛаг» утверждает, что никого не видели. Тишина. Если бы не показания с «ВолгаЛага», самым логичным было бы предположить, что враги прошли к Убежищу и убили окно за собой. Мог ли капитан Текк допустить такое? Что вообще я знаю о Текке?.. Моя вторая мать, Шуши, служила у него, ушла по ранению, хотела после лечения возвращаться, но Эвелин, моя третья мать, уговорила ее ехать с ними… В общем, от Шуши о Текке я слышала только хорошее.

– Корабль, – говорю я вслух, – а как бы мне посмотреть отчеты с «ВолгаЛага» об исчезновении входа на мост?
– «ВолгаЛаг» не предоставлял никаких документов по этому вопросу, – отвечает голос «Гвоздя».
– А вообще какие-то данные? Момент, с которого они перестали отслеживать состояние входа на мост?
– Согласно имеющейся у меня записи переговоров капитана Картрайт и капитана Текка, наблюдение за состоянием окна в обязанности штатных дежурных по «ВолгаЛагу» не входило, первая отметка о ненаблюдении окна Доллара в той области пространства, где оно находилось ранее, зафиксировано двенадцать лет, два месяца и двадцать три дня назад, после перемещения «ВолгаЛага» из зоны между вражескими окнами на более низкую орбиту.
– Перемещению есть объяснение? – быстро спрашиваю я.
– Окончание исследовательских работ по адресации вражеских окон. Команде «ВолгаЛага» удалось, с чем согласна капитан Картрайт, убедительно доказать, что оба окна идут из одной точки и, по всей видимости, не только стартуют из одной системы, но и являются двумя разветвляющимися ближе к финишу спусками с единого моста.
– А как они вообще это доказали?
– В основном через математическое моделирование оптического искажения, но и субсветовые зонды также были запущены. Однако зонды дали мало новой информации.
«Логично, – думаю я, – посветить в дырку фонариком всегда было информативнее, чем швырнуть туда камнем. А оптическое искажение при подъеме на мост сквозь окно Доллара (за что мосты и называют радужными) на каждом мосте отличается, это заметно даже невооруженным глазом, а уж тем более если анализировать нормально, техникой. Два моста идентичной длины и направления – это дело небывалое, понятно даже и ежу, то есть мне. Итак, Текк с командой изучали-изучали чужие спуски, убедились, что это на самом деле один мост, сменили позицию, и тут – хвать! – а своего-то и нет».
– А что с мостом к Земле?
– Мост в систему Тау Кита, где открыто окно к системе старого Солнца, в полном порядке и постоянно наблюдается нашими системами, – уведомляет меня «Гвоздь».
– Запрашивала ли капитан Картрайт данные автоматики «ВолгаЛага» о состоянии области пространства, где находилось пропавшее окно?
– Запрашивала и получила. Согласно работе, проделанной офицером Сноудоттир – если вы захотите побеседовать с ней лично, запросите требование на ее разморозку, – качество съемки фоновой техникой «ВолгаЛага» на таком расстоянии и под таким углом, под которым была повернута плоскость окна, не дает оснований для понимания, в какой конкретно момент окно исчезло.
– Фоновой техникой? – уточняю я.
– Основные наблюдательные мощности «ВолгаЛага» были и остаются обращены в зону, где были открыты окна спусков из вражеского космоса. Полный обзор под запись ведется со значительно меньшим разрешением.
– Скинь мне отчет Сноудоттир, – говорю я и хмурюсь. – А кстати, как предполагалось забирать отсюда «ВолгаЛаг»? На нем же нет спирали?
– В принципе, количество запасных частей на «Гвозде» позволяет установить на «ВолгаЛаг» полноценную спираль Ё Мун Гэна, однако, по общему плану, предполагалось переместить команду и заключенных с «ВолгаЛага» к нам, в глубокую заморозку, а само судно оставить здесь.

Ну да. По дороге к Убежищу на каждом сходе с мостов валяются груды пострадавшего транспорта, да и там, на высокой орбите, их хоть ложкой ешь. А ернинские плетенки все-таки слишком высокотехнологичны, и в Убежище сорок лет назад новых еще не делали. Чем собирать целую спираль и тратить на нее половину запасов из гвоздевских трюмов, проще перегрузить публику.
– Сколько там в общем народу?
– Четыреста тридцать две тысячи заключенных и восемьсот двенадцать команды.
Ого!
Не, «Гвоздь» сожрет и не подавится еще три раза по столько, даже с холодным миллионом с Земли. Но что делать на Убежище с полумиллионом придурков, которые мало того что присели на высшую меру, так еще и сотню лет провалялись в холодильниках? Размораживать по десять штук в поколение? И следить за ними всей планетой? Бр-р. Не, ну понятно, когда вовсю шла война и этих заключенных использовали в качестве одноразовых истребителей, всех ситуация устраивала… И кстати, тогда понятно, почему в эту систему никто давно не суется… Ни одно судно против такого роя не устоит больше пары минут, даже «мама!» крикнуть не успеешь.
– А кстати, они же не в заморозке лежат?
– Постоянно поддерживаются во второй готовности к вылету партии по девять тысяч заключенных, раз в двести дней их сменяют. В основном это, конечно, автоматика, но внимание команды тоже требуется, поэтому на вахте постоянно находится около пятидесяти человек.
Вторая готовность – это интерактивная стимуляция, мультики-наркотики. Аркады с победой в момент, когда достигаешь вражеского борта. Дикая охота. Отработанных, видимо, потихонечку компенсируют в бессознанке перед глубокой заморозкой – дело такое, после полного цикла их же рано или поздно придется использовать повторно. Важно то, что после пары-тройки циклов второй готовности никто не может социализоваться обратно. Плавали – знаем, у нас в городке был один. После одного цикла, правда. В конце концов он пристроился куда-то в геологоразведку и вскоре поссорился в горах с местным хищником, все вздохнули свободнее. Как он говорил: «Это лучше секса и ярче огня, когда ты впиливаешься в чужой борт и взрываешься».
Полмиллиона этих дураков!

Так, закрыли тему, не мне решать, как поступить правительству Убежища с неубитыми камикадзе.
– На тебе есть физики?
– В пределах офицерской квалификации, – слегка смущенно отвечает «Гвоздь».
– А что пишут о ситуации они?
– Доклады выведены на ваш экран, – сообщает голос корабля.
Ну, пойду изучу. Поди, пойму что-нибудь, кроме предлогов.
Отставляю грушу с кофе – и вот, пожалуйста, снова смотрю про ту девчонку. Перепутать сложно. Успеваю только подумать, что хотела же сходить к корабельному мозгоправу, а вдруг его надо будить?..

В темноте я спотыкаюсь и ударяюсь, черт возьми, головой. Искры летят из глаз, я падаю на колени, одним задеваю за что-то – обо что я, видимо, и споткнулась. С трудом удерживаю равновесие. Ощупываю все вокруг себя. А, это открытая в мою сторону дверь и какой-то небольшой, но тяжелый ящик.
Мысленно представляю себе, где нахожусь. Если я поднялась на один пролет на лестнице из опоры и иду на север, то рано или поздно должна быть лестница на следующую опору, нет? Какого черта я плетусь по абсолютно темному коридору, кажется, уже полмили? По крайней мере – оглядываюсь – далекое пятно приоткрытой двери, в которую я вошла, по-прежнему утешительно светится строго сзади. И вообще, почему я полезла сюда без фонаря?
Впереди, шагах в двадцати, что-то скрипнуло. Мелькнул свет.
– Уна? Уна!
– Я тут, – отзываюсь, хотя совершенно не хочется. Кто-то из Братьев. Откуда он тут взялся?
– Уна, ты здесь?
– Да здесь я, чего тебе?
– Выходи давай!
Света от приоткрытой им двери достаточно, чтобы больше ни на что не натыкаться.
– Что случилось? – спрашиваю я Выфя, подойдя к двери. Ну да, все правильно, дверь в следующую опору.
– Мы тебя уже три часа ищем, – сердито отвечает он и дергает меня за рукав.
– А чего меня искать, мне Колум разрешил изучать внутренности Моста.
– И ты одна уперлась! А мы все бросай и бегай, тебя ищи! Меня два капитана ждут сидят, а я прыгаю тут, как крыса по трюму!
– А без вас-то я никак не могу!
– А без нас ты сидишь на попе посреди темноты, вся в пыли и с шишкой во весь лоб!
– И все Навигены немедленно пропадут оттого, что у меня на лбу шишка! – ору я. – Вы можете меня хотя бы на Мосту оставить в покое? Вы в пятнадцать лет уже где только не были, и за вами никто хвостом не ходил!
– Мы – другое дело, – говорит Выфь.
– Конечно, другое, «уна-ты-же-де-е-евочка», «уна-надень-пла-а-атьице»!
Выфь молча машет рукой, разворачивается и ссыпается куда-то вниз по лестнице.
А я стою и думаю о том, почему его «мы – другое дело» было таким… Горьким. Побыть три часа одному? Чтобы никто не знал, где ты? Ни разу в жизни?..
Мне становится страшно.

Раздалось шуршание в дверях. Эля села в постели и выглянула. Маринка вкатила коляску, сняла пуховик.
– Эль?
– Нагулялись?
– Замерзла как цуц, – весело сказала Маринка, стаскивая угги, – а Варька, ишь ты, спит! Уже стемнело, а ей хоть бы хны!
Эля поднялась, включила чайник, кинула на плитку разогреться вчерашние голубцы, которых они с Маринкой вечером в охотку накрутили с запасом, еще в морозилку засунули, и спросила:
– А чего Спарта в субботу опять на работе?
– Так сегодня воскресенье, – жизнерадостно отозвалась Маринка. – Он завтра выходной и в среду.
– Как сегодня воскресенье? – ахнула Эля. Сковороду она не уронила, но явственно почувствовала, как внутри провалилось что-то очень холодное.
– Как-как. Ну на ноуте моем посмотри. Воскресенье.
– А времени сколько? – Взгляд Эли метнулся к часам.
– Седьмой пошел… Что? – удивилась Маринка.
– Мне бежать надо!
– Куда?
– Ну у меня ж стрелка! Черт! Я ж тебе говорила, мне три дня надо перекантоваться!
– А-а-а… – упавшим голосом сказала Маринка. – А я так поняла, что ты у нас пока поживешь…

Эля быстро натягивала штаны. Где толстовка? Мятая. Плевать.
– Маринка, – сказала она проникновенно, – есть ненулевая вероятность, что я через три часа приеду назад. Вообще ненулевая. А может, и все решится, хоть бы уж. Но я хоть как свяжусь с тобой.
– Ты точно в безопасности? – очень серьезно спросила Маринка.
Эля зависла и посмотрела на подругу.
«Да, уже подругу, – тихо сказала в голове умная Эличка , – такое, как Маринка сделала, забывать нельзя. И то, что она сейчас спрашивает, забывать нельзя».
– Я точно не в безопасности, – ответила Эля, – пока у меня в сумке лежит одна вещица. Если я ее отдам хозяину, то буду в безопасности. Сама-то я никому не нужна. И вы в безопасности прежде всего потому, что никто не знает, что я могу быть у вас.
– Выкинь потом на хрен эту куртку, – улыбнулась Маринка.
– Зачем «выкинь»? Хозяину верну, – удивилась Эля.
– Ну ладно, беги… – Маринка подошла и обняла Элю. – Пусть у тебя все будет хорошо…
– Как все устаканится, может, еще прибегу переночевать, – подмигнула Эля, надела сумку на живот, застегнула куртку лысого поверх. Сегодня ночью из комнаты она слышала вполне явственный скрип. Ребята хоть отоспались немножко, так что она, в общем, расплатилась за вписку как человек.
Маринка сунула ей тысячную бумажку («Не понадобится – вернешь»), и Эля с грохотом ссыпалась по лестнице, не дожидаясь лифта. Бежать, бежать. Дороги минимум час, да еще ту забегаловку найти надо.

Суть была в том, что Славка никогда не женился. Славка был толстый, веселый, разбитной коротышка, за ним стадами бегали какие-то красотки, рядом с которыми Эля чувствовала себя Минервой Макгонагалл – то есть женщиной, безусловно, достойной, но все-таки уже сморщенной. И однажды, после какого-то успешного заседания, с которого Мика и Славка вернулись взъерошенные и совершенно не способные работать, Мика велел всей банде закрывать контору и двигать на Третьяковскую праздновать. В процессе празднования речь почему-то зашла о том, что Славке вообще пора как-то проставляться, и неожиданным образом недовыработанный мозговой запас был брошен на тщательное планирование будущей Славкиной свадьбы с кем-нибудь.

Эля плюхнулась за единственный свободный столик (вроде воскресенье, не пятница, откуда столько народу?), не спеша заказала большой латте и синюю безглютеновую пироженку. Надо ждать. Кого пришлет Мика – Ленку ли, кого еще, – узнавать должны Элю. Она вытащила зеркальце, поправила волосы. Ненакрашенная, без укладки, но все равно звезда. Хорошо еще, что прическа дорогая, смотрится даже теперь.

Без телефона и без компании сидеть в кафе оказалось оглушительно скучно. Куртка лысого лежала на полосатом диванчике у Эли за спиной, под окном шуршал оживленный пешеходный переулок.
Эля вздохнула, достала зубочистку и стала гонять по опустевшему блюдцу одинокое семечко чиа. И гадать: «Может, его можно посадить? Что же вырастет? Как дорвусь до Сети – погуглю…»
Напротив нее плюхнулся за стол блондин с дурацкой челочкой. В дурацкой кожанке.
– Такая красивая девушка – и сидит одна? – сказал он бодро.
Элю невольно перекосило.
– Шучу, шучу, – заторопился блондин, – я фотографии принес.
Фотографии?
Действительно, вытащил файлик с какими-то фотками.
– Смотрите, вот этих людей узнаёте?
На большой свадебной фотографии стоял молодой и почти не лысоватый Мика с привлекательной шатенкой в чем-то нежно-голубом с градиентом и толпа народу вокруг. На фотках поменьше та же шатенка, Мика, еще какие-то рожи, в том числе – хм – этот самый блондин.
Эля подняла взгляд блондину на переносицу и тяжко задумалась. Пароль Ленке она дать не догадалась. А что это за хмырь и мало ли почему он торчит на одних кадрах с Микой? Может, фото вообще с предыдущего брака и голубая шатенка не Ленка вовсе?
Блондин нахмурился. Перевел взгляд с Эли на фото и обратно, вздохнул и вполголоса сообщил:
– А еще у меня жопа волосатая и… – он явственно запнулся, – и член кривой.
Посмотрел Эле в лицо (а у самого на щеках медленно расцвели красные пятна) и добавил:
– А у тебя… вас… правая сиська больше левой.
– И стрижка свекровкиной полоской, – закончила Эля. – Дурак, сразу бы так и сказал, а то обложил фотками при живом фотошопе-то.
Блондин продолжал стремительно краснеть, отчего смотреть на него почему-то стало приятно.
Эля улыбнулась.
– Протяни, друг, руку под столом и положи мне на коленку, – распорядилась она и полезла в сумку. Вытаскивая терабайтник из дальнего кармана, она почувствовала, что он подчинился. – И гладь, – мстительно сказала она, – чего зря время тратить?
Под столом вложила чертов жесткий диск в его ладонь, он взял. Рука исчезла.
– Второй день в Москве, а уже за девушку подержался, – восхищенно сказал он.
– Потом сводишь меня в кафе, – царственно ответила Эля, – отработаешь. Иди.
– Заметано, – кивнул блондин и исчез.
Эля потянулась и чуть не расхохоталась в голос.
Свобода!
Она расплатилась карточкой и дунула в ближайший магазин электроники – восстанавливать симку и покупать новый телефон. Все остальное потом.

Тут же в метро на едва подключенный смартфон обрушился коллективный вопль «Эля, где ты шляешься?», так что она лихорадочно копипастила во все лички «пардон, романтическое приключение, все расскажу позже», пока не добралась до сообщения трехдневной давности от соседки: «Твою комнату обыскивают какие-то жлобы! Сломали замок!»
Ах вы… Ах вы… Эля помотала головой, смахивая волну ярости, и мотнула дальше.
«Ушли, в комнате срач. Эля, отзовись. Эля, ты жива вообще?»
«Кажется, они спиздили ноут. Эля, я не знаю, забирала ли ты ноут с собой, но его нет. Отзовись, как сможешь».

«Ну, – подумала умная Эличка , – что о ноуте плакать, когда машину где-то на МКАДе раздербанили. Крепись, голубка, если с терабайтником все в порядке, твой ноут этих тварей не утешит… А Мика купит новый. А вот домой идти не торопись. Иди в кафе, выпей кофе, ответь на все мессаги и соберись с духом».

И, хотя Эля именно так и сделала, дома ее все же прорвало. Собирая раскиданный по всей комнате шмот, она подняла одинокую бирку и с недоумением крутила ее в руках, пока не сообразила, что́ держит в руках. Это от ненадеванного лифчика.
От лифчика.
Они спиздили лифчик.
Лифчик! 
Она орала, как последняя базарная баба, так, что даже сосед сверху перестал сверлить – то ли принял на свой счет, то ли заслушался. Слезы брызгали во все стороны пополам со слюнями, она размахивала руками и топала, как будто ей три года и ей не купили мороженку.
В дверях замаячил соседкин бойфренд.
– Политика? – спросил он понимающим голосом. – Ну так, того, понятный риск.
– Да кого там политика, – внезапно успокоившись, сказала Эля, – бизнес, мля. Нормальный московский бизнес. Завтра поеду смотреть, что у меня с машиной. Нальешь чего?
– Кофе с коньяком, – сказал он, – и Анька купила какой-то продвинутой соли для ванны, никаких веществ внутрь не надо, выползаешь из воды счастливой медузой. Как такое?
– Дай-ка просто коньяка для старта, – решила Эля и двинула на кухню.
Соседка уже стояла на табуретке и копалась в открытой полке самого верхнего шкафа, где они по совместному решению хранили бухло. Эля посмотрела на нее, и тут ее осенило.
– Ань, – вкрадчиво сказала Эля, – Анечка, ты ж психолог.
Аня покачнулась на табуретке, но не упала, а выдернула с полки початую бутылку «Талламор дью» и спрыгнула.
– Запрос вижу. Вань, уйди.
– Да не надо. Наоборот, разлей на троих.
– Что с тобой было-то? – спросил Иван, доставая стопки.
– Что со мной было, то фигня по большому счету и понятно. Проблема в том, чего со мной не было, а я это видела.
Эля вздохнула, махнула без закуси полста вискаря и стала рассказывать про девочку, у которой было двадцать шесть старших братьев, дядя-капитан, и всю эту ерунду, которая поселилась у нее в голове и не собиралась выписываться.

* * *

– Прямо сразу, как появляется возможность, надиктовывай мне по корабельной связи, если еще что увидишь. Никто ж не знает, почему программа тебя разбудила. Может, именно ради этих твоих ясновидений .
Я фыркаю. Но, «мозгоправ прав», как говорится. Разумные люди, особенно после холодной отлежки, слушаются мозгоправа беспрекословно. Опять же, «все нештатное неси командиру», а уж куда нештатнее-то, нелепые сны наяву.
Валуеву все знают. Она работала мозгоправом, еще когда я не родилась. Валуеву будят, сказал «Гвоздь», на неделю раз в три года, она консультирует своих аспирантов и ложится назад. Внештатно ее поднимали восемнадцать лет назад, еще по пути к Земле, когда у дежурного офицера от страха тяжко оторвало крышу и его ловили всем неспящим составом по уровням и трюмам. А так постоянно по очереди дежурят трое мозгоправов помладше, собственно, аспиранты. Пока висели под моргающим щитом, дежурили, наверное, все. Очко играло, поди, у всего состава.

Сейчас Валуева медленно постукивает сигаретой по краешку пепельницы. Я завороженно смотрю, как дымок исчезает в вытяжке комнаты. Пожарная сигнализация у Валуевой в кабинете отключена раз и навсегда. Наверное, поэтому ее и не будят без особой необходимости.
Валуеву почему-то крайне интересуют технические характеристики той постройки, на которой там все происходит. И карты ей по памяти перерисуй, и общий вид с лодки. И всю родню нарисуй, кто кому кем.
Мою семью она держит развернутой на экране: видимо, готовилась. Я бы на ее месте тоже почитала досье, прежде чем вызывать на собеседование военнослужащего, ради которого меня подняли. Фотографии всех моих матерей со знакомой отметкой процента генов каждой. Я мысленно подмигиваю им и отворачиваюсь.
– Записывай время и длительность, – инструктирует меня Валуева надтреснутым голосом и постукивает длинным ногтем по столу.
– Да, мэм, – отвечаю я.
– Не думай, что я заставляю тебя заниматься ерундой, дорогая. Если ты собираешься читать и перечитывать научные статьи Ернина или рассматривать на максимальном увеличении записи волгалаговских камер, то помни – этим и до тебя занимались одиннадцать лет более компетентные люди. Никто не надеялся, что ты внесешь хотя бы какую-то интригу в наше безнадежное состояние. Что же, ты уже по крайней мере нагенерировала чего-то такого, что пришлось разбудить меня и Тихо…
– Тихо?
– Историка. Сейчас я скину ему твои зарисовки, и попытаемся определить исторический период и регион.
– Вы думаете, мэм?
– Я должна проверить, – отвечает Валуева и вздыхает.
Наконец она меня отпускает. Я прошу разрешения присоединиться к работе штатной бригады профилактического осмотра, Валуева хмыкает.
– Очень скоро ты поймешь, Кульд, что в этом году на этом корабле тебе можно абсолютно все, кроме, пожалуй, суицида. Ты – последняя надежда примерно миллиона человек, и что бы тебе ни заблагорассудилось… Кто же знает, где и как тебе нужно искать ответ?
– А почему мы не можем поставить радужный мост сами? – жалобно спрашиваю я. – Ну заново?
– Потому что ни на «Гвозде», ни на «ВолгаЛаге» для этого нет оборудования, – с усмешкой отвечает Валуева. – Раньше окна не пропадали никогда, их и нарочно разрушить не так-то просто. Но имей в виду – технические вопросы – это не ко мне вообще-то.

После полутора часов в когтях Валуевой я чувствую себя легкой и пустой. Выпотрошенной. В голове не осталось ничего своего, словно Валуева забрала себе каждую проговоренную тему и осталось пустое гулкое пространство. Только вьются обрывки ернинских формул, над которыми я провожу часов по десять в сутки. Может, их и вычитывали до  меня, но раз уж меня  разбудили, то я должна делать свое дело хорошо. Закрыть глаза – и сплетается фрактальная математика щита. Я начинаю понимать, как он это сделал. И чем он рисковал. Щит мог при ошибке в расчетах стать не отражающим, а концентрирующим, и тогда от Земли осталось бы мокрое… нет, сухое и горячее место. Интересно, он пробовал щит на Луне, например? Хотя нет, плетение, создающее магнитное поле такой силы, чудовищно дорого по составляющим, а искривленный одномер обратно в идеальную прямую не выправишь. Вряд ли.
Я спускаюсь в холодильник. Корабль знает, что мне нужно, капитан, по всей видимости, не возражает. Будь я как все, можно было бы отправиться сразу к техникам, но я – Србуи Кульд, самый легкий техник, и у меня индивидуальный скафандр, который, конечно, хранится рядом с отсеком, где я лежала. У моего скафандра укорочены штанины, ботинок нет вовсе, а магнитные подковки закреплены на коленях. Мало того что я расходую кислород медленнее, чем люди с такой же, как у меня, длиной рук и шириной плеч, у меня лучше проходимость на сложном рельефе поверхности «Гвоздя». Я быстрее справляюсь с любыми работами, которые предполагают наклоны к поверхности, и значительно лучше вижу мелкие деформации в обшивке. Я иду – когда в работе – просто на четвереньках, так элементарно удобнее, да и сцепление надежнее. И угол, под которым я смотрю на поверхность, совершенно другой, чем у нормального человека в скафандре, и поляризация шлема интерферирует с отраженным от обшивки светом радикально иначе, чем когда стоишь к обшивке перпендикулярно. Ребята, поняв, как я выслеживаю трещины, начали сами ходить крючком (голову опустить в скафандре невозможно, а согнуться в поясе – почему бы нет?), но им тяжело, а мне – нормально.
Так что, если корабль разбудил из всего холодильника именно меня, то, может быть, дело в моих кондициях?

Техники группы профилактики воспринимают мой приход почти без удивления. Вахта – год, раз в два месяца кого-то заменяют. Размороженного вводят в курс дела, и те, кто показывал, что и как, постепенно уходят спать, а бывший новичок уже сам координирует тех, кто провалялся в трюме лет десять. Изменений мало – ну какие-то ухватки появляются, как удобнее принайтовить инструмент, чтобы не улетел; или айти соглашаются запрограммировать вшам новую команду, если техники обосновали хороший алгоритм, и эту команду размороженным надо, разумеется, знать. Я отсутствовала сорок лет; меня всяко нужно подучить. Но основную работу я помню.
Мой укороченный скафандр вызывает любопытство скорее технического характера: как заклепаны швы, как переставлены подковки, куда убран инструмент из карманов на икрах.
И работа. Работа у внешних техников бесконечна. Космос – агрессивная среда. Да, изнутри корабля постоянно нарастает новый металлохитин, но в местах попадания космического мусора его корежит, набегают трещины – в общем, техники это давно называют стоптанной пяткой.
За нами по поверхности бредет стадо внешних вшей, которые сгрызают лишний хитин в указанных нами местах. Под обшивкой, зеркально нам, идет такое же стадо вшей внутренних, которые стимулируют рост хитина там, где обшивка истончилась, и зализывают изнутри глубокие трещины. А мы – пастухи, и лишь в трудных местах, чаще всего возле кессонов, люков вооружения или камер, нам приходится работать самим. Космос медленно, но постоянно долбит по кораблю. Полный цикл техники проходят года за три, с учетом того, что корабль регулярно просит почистить вне очереди какой-нибудь бочок, куда тюкнула особо крупная каменюка. Ну и через три года обшивка снова требует заботы.
Группа с явным облегчением скидывает на меня прочистку заросшего хитином окна камеры наблюдения и уходит лечить большую ссадину метрах в ста дальше. Вши бродят вокруг, подгрызают отставшие чешуйки металлохитина. Одна ушлая мелкая вошка топчется вокруг меня, подбирает накиданный мной мусор, прикусывает и тянет подрезанный кусок хитина. Окошко камеры заросло, как стариковское веко, вряд ли «Гвоздю» через него последний год было что-то видно.
Но вышла я не для того, чтобы делать привычную работу. Стоя на коленях возле выпуклой линзы, вылущенной из наростов, и заливая ее для гладкости изображения новым слоем коллоида, я поглядываю по сторонам. Работа работой, но пялиться на космос вокруг – то, чем техники занимаются ежедневно и подолгу. Говорят, первыми астрономами на Земле были пастухи.

Первое, что я осознаю, – что не понимаю, где звезда. То есть у меня такое ощущение, что их две. И что с одной из них происходит что-то странное.

Ну нет, будь все эти фокусы со светилом новостью, корабль немедленно сдернул бы техников обратно под обшивку, и вообще началась бы какая-нибудь суета типа отойти повыше по гравитационному колодцу. Мы же висим спокойно и только вращаемся. Но интересно. Я продолжаю ковыряться с заросшим глазком. Нехитрое дело – обрезать наросты, их и вошка объесть может. Но если очистить их неправильно, края хитина у камеры будут воспринимать себя как поврежденные и зарастут не за три года, а за считаные месяцы.
Тем временем над моим горизонтом поднимается характерная искорка «ВолгаЛага». Он стоит совсем недалеко, даже абрис различим, если прищуриться. Не так, конечно, чтобы с целый ноготь на вытянутой руке, но и не точка. Близко. Очень близко. Ну ладно.
Работы много. Я перехожу от одного места к другому – и вот уже и смена окончена, старший группы сзывает всех домой. Вши разбредаются – без людей они продолжают свое дело на простых участках. Часть семенит срыгнуть накопленный хитин в устье переработки, часть лениво глодает торосы вдоль старого заросшего шрама. Через двадцать часов они сбегутся туда, откуда услышат радиопереговоры техников, и точно так же будут таскаться рядом с людьми. Техники привязываются ко вшам. Не к конкретным, конечно, а просто привыкают видеть вокруг себя деловито толкущееся стадо. Помнится, когда меня после сражения на Мю Андромеды перевели в группу ботаников, я скучала не столько по открытому космосу, сколько по компании суетливых многоножек. Но тогда техникам и правда приходилось туго, и скорость перемещения по обшивке имела большое значение. Хорошо уже то, что не комиссовали совсем.
Спустившись внутрь, я не вступаю в веселую перепалку группы о том, как провести вечер, а с видом «я разминаю культи, отстаньте от больного человека» расспрашиваю «Гвоздь», что за система, в которой мы висим, и что здесь со светилом. Но, когда на меня смотрят, не забываю улыбаться. На корабле никто не может себе позволить быть букой. Все буки в морозилке. Впрочем, надоесть окружающим можно настолько, что тебя перекинут на «ВолгаЛаг» или на какую-нибудь другую станцию с зэками. Я пару таких историй знаю.
В общем, светила в системе три. Два совсем рядом (то-то мне оно показалось каким-то грушевидным), третье болтается по орбите типа Юпитера, главное, что ниже нас, и ситуация достаточно стабильная. А «ВолгаЛаг» торчит близко к нам строго между вражескими спусками и местом, где должен был быть наш подъем. Плюс-минус тысяча кубических километров, это где-то здесь. Может, мы вообще и стоим строго в той точке, где было окно.
Мысленно представляю человека, который встает с подушки, поднимает подушку и смотрит под ней, а там – люк. Сюрпри-из!

Я дергала этот люк, дергала, дергала и, разумеется, когда он начал поворачиваться, не удержала равновесия. Еще хорошо, что он не полетел вместе со мной – а то была бы мне в полном смысле этого слова крышка. Но он просто уехал куда-то вбок целой большой пластиной, а я вниз головой слетела по ступенькам. Руки были впереди, я ими за что-то зацепилась, а когда ноги стали обгонять голову в полете, схватилась за это что-то, удержалась строго вверх тормашками и даже сумела потихоньку опустить ноги назад, до верхних ступенек. А, это я за поперечину перил держусь. Спасибо тебе, неведомый человек, который здесь перила поставил, а то пришлась бы с размаху спиной на нижние ступени.
Осторожно-осторожно я переворачиваюсь на этой лестнице ногами вперед. Темнотища полная. И, как назло, белые фонари здесь не светят совсем. Они и так-то стали плохо держать свет: в детстве, я помню, просыпалась под утро, а шар на тумбочке у кровати еще слегка светился, но такого теперь и близко нет. И все же час-то они держать должны? Что происходит?
Сетка с фонарями пролетела мимо меня, когда я падала, и сейчас должна была хотя бы мерцать внизу. Но нет. Ничего не вижу. Зараза.
Делать нечего. Ползу вниз по лестнице, нашаривая правой ногой каждую следующую ступеньку и аккуратно перехватывая поперечины перил. Всегда две, а лучше три надежные точки. Никогда не отпускать обе руки одновременно. Ну не зря же я столько времени из своих пятнадцати лет провела на вантах.
В общем, оказывается, не так уж и глубоко. Ступеней двадцать, не считая тех, что я пролетела.
Ощупываю пол – вот и моя сетка с фонарями. Совершенно невидимая.
Ладно.
Сажусь, на ощупь вытаскиваю из заплечного мешка мешочек с толстенькими палочками длиной в полторы ладони. Как Эрик говорил – поломать всю? Достаю одну палочку, пытаюсь переломить – она хрустит, но не ломается, а сгибается, и место сгиба начинает светиться нежно-розовым. Пытаюсь поломать в другом месте – то же самое. А-а, вот оно что.
Хрустит только сердцевинка, и светится она же. А снаружи палочка как палочка, прямая, прохладная на ощупь, мягче дерева, тверже моей руки. Эрик сказал, их хватает минут на пять. Свет почти как от свечки. Отлично.
Оглядываюсь. Нормальный коридор, шага четыре в ширину. Я стою в небольшом кармашке, куда спускаются ступени. Наверху слегка сереет прямоугольник открытого люка. Не закрылся бы. С другой стороны, заблокировать-то нечем.
Коридор пустой: парой этажей выше чего только нет в этих коридорах – какие-то шкафы без створок, какие-то знаки, вырезанные прямо на стенах, сама стена то одной прозрачности, то другой, то выступы, то впадины, какие-то перетекания шершавого в гладкое. А тут – ровная матовая стена, насколько видно, уходит куда-то в темноту… чуть загибаясь. Обратный ход… загибается в ту же сторону. Интересно, они там где-то соединяются, что ли?
Мысленно пытаюсь прикинуть, где я вообще нахожусь.
Невольно трясу головой. По всему получается, что я где-то в воздухе между быками. Допустим. А вот выше я уровня прилива или нет – уже и не скажу.
«Ну то есть я таки права», – думаю я и испытываю удивительной чистоты злорадство.
А дело было так. Вчера я осталась ночевать в лоцманском доме, попросилась к Эрику в его комнату – он там все равно почти не спит, ночует у себя наверху, на кушетке возле своего любимого телескопа. Он удивился, но пустил. Утром я спускаюсь поесть и заодно снять с крючка на одном из восточных балкончиков свою связку вот этих самых белых фонарей. И вижу, что в кресле у входа на балкон сидит, вытянув ноги, кто-то в таком виде, как будто его из-под пирса вытащили. Ну не то чтобы совсем раками объеденный, но. И сидит он, что характерно, спиной к солнцу – то есть спиной к балкону, и лица, даже того, что открыто, не видно, а видно, что замотан до бровей повязками. Повязки, правда, белые и чистые.
– Привет, малявка, – улыбается он.
– Блин, Йан, – отвечаю я, – на что ты похож? Что ты на голову намотал?
Он встает.
– Я с Бирландом пришел, – говорит он, как будто это что-то объясняет. С другой стороны, и правда объясняет, видимо, они все оттуда совсем не миром уходили, а не адмирал лично во что-то ввязался. – Пойдем-ка к Эрику, – командует Йан. – Выфь хотел сам, но заменить его некем, я пока в работу совсем не гожусь.
К Эрику так к Эрику. Запретить то, что Колум разрешил, вы, парни, все равно не сможете, а вот пока сами себе этот булинь не закрепите – вы ж не успокоитесь. Всех так нервировало, что я сижу у себя в каюте, глядя в стену, что ж, теперь у вас есть другой повод подергаться.
Пока поднимаемся по лестнице, я с удивлением понимаю, что одежда на Йане не гнилая и даже не грязная, как показалось вначале, а совершенно чистая и опрятная и сидит ловко. Просто сама ткань окрашена пятнами – бурый, буро-зеленый, серо-буро-зеленый. Положить Йана на землю – исчезнет. Ну кроме белых повязок на голове. И сшита куртка со штанами из одного куска, по поясу изнутри чем-то присобрано, и карманов удобных много… То есть одежда, если присмотреться, неплохая. Удобная.
Я в своих матросских штанах, конечно, не тот человек, которому бы стоило бурчать, что кто-то другой одет недостойно. Но мне даже в голову не приходило, что можно вот так вот с собой поступить, нарядившись подгнившим утопленником. Бр-р.
– О, привет, Мышь, – говорит Эрик, не поднимая головы от большого ящика с кучей отделений. – Йан, садись, тебе нельзя пока скакать вообще-то.
Ой, а ведь Йан топал за мной действительно как-то неуверенно. Мог бы и сказать, что ему тяжело ломиться по ступенькам через одну.
Сажусь к столу, Йан с явным облегчением плюхается рядом.
– Давай пробежимся по твоей идее, – говорит Эрик, убирая свой ящик в стол и вынимая оттуда бумагу и карандаши, – вдруг чего подскажем. В общих чертах Выфь объяснил, но… Давай, бери карандаш, черти.
Выфь ему объяснил! В общих чертах! Что он ему, черт возьми, объяснил? Я б сама послушала.
Черчу. Эрик не понимает устных объяснений в принципе, у него так голова устроена.
Узкий длинный прямоугольник. Поделить вертикальной чертой пополам. Каждую половинку поделить пополам.
Внешние четвертинки – еще раз пополам.
– Цветной карандаш есть?
– На.
Тщательно, рассчитывая доли, рисую одиннадцать точек – одна ровно посередине и на верхней стороне прямоугольника, остальные на разной высоте на вертикальных черточках – две слева, остальные справа.
– Линейку дай.
Положила цветной карандаш, взяла грифельный, черчу линии, проходящие через точки и сходящиеся точно в пересечении диагоналей прямоугольника.
Эрик и Йан переглядываются.
– Мы же не так стояли, – говорит Йан. – Смотри, ты Халя нарисовала совсем у парапета, а они с Локи посередине стояли. В узле как раз.
Он проводит пальцем от точки на верхней стороне прямоугольника к месту схождения линий.
Я молча смотрю на него и вдруг понимаю, что у меня разинут рот. Захлопываю.
Перевожу взгляд на Эрика. Он тоже смотрит на меня с недоумением.
– Нет! – говорю. – Нет же, блин!
Они переглядываются.
Я чувствую, что надуваюсь, как рыба-луна.
– Нет!
Они опять переглядываются.
Наконец я формулирую:
– Эрик, это не сверху. Не как карту чертим, а как смотрим, когда с лодки. Не сверху гляди, а сбоку… примерно от верфи.
Я хватаю цветной карандаш и размашисто обвожу вокруг точки схождения линий выступающий над верхней стороной прямоугольника полукруг, не успеваю остановить руку и почти замыкаю линию в окружность.
– Ну вот, чтоб понятно стало – виадук же.
– А! – говорит Йан. Эрик молча смотрит на карту.
– Ну ты понял?
– А с чего ты взяла, что виадук описывает полную окружность? – спрашивает Эрик.
– Это нечаянно нарисовалось, – с досадой говорю я, – не обращай внимания, я вообще о другом.
– Если мерить кривизной виадука, то центр круга должен быть футах в пятнадцати над линией прилива, – говорит Йан и со стоном берется за голову.
– Нет, но почему ты вообще думаешь, что это где-то внутри? – ворчливо спрашивает Эрик. – Понятно, чтобы что-то уронить, надо подпилить снизу ножки, но что у тебя за линии? Как ты их, если это перепады высоты, вообще ориентируешь?
– Так просто же, – я провожу пальцем вдоль одной из линий к краю листа, – если бы дело было в том, что только сам Мост бухнулся, то конечно, но ведь сходы на Юги и Северы исчезли гораздо дальше! Не там, где вы швырялись Локиной кровью. То есть через каждую точку воздействия шла линия, которая шла откуда-то куда-то? Я просто прикинула, где были сами развилки, которых уже нет. От южных съездов, которых нет, даже свертки же еще остались! – Я тыкаю пальцем в левый край прямоугольника. – Вот где эти свертки – и где вы стояли? И если две точки задают прямую, то все эти прямые идут куда-то в глубину. Они не сверху на Мосту. Они внутри.
– Выфь говорит, что ему ничего не понятно, у него сейчас перерыв, он сам придет, – четко и медленно выговаривает Йан, встает и отходит к окну, берет стоящий там стеклянный кувшин с водой и прижимает к виску.
Эрик водит карандашом по моей схемке, бросает его, загибает пальцы, начинает что-то бормотать.
– Извини, Мышь, – говорит он, – я так привык к географическим проекциям, у меня от профильной архитектурной голова кипит. Подожди немножко.
Учитывая, что он держит в памяти полный атлас всех лоций, и все аберрации в местах их наложений, и все течения и рифы в трех-пяти милях от Моста для каждой (и, рисуя новую карту, может учитывать влияние всех соседних складок), неудивительно, что ему трудно. Ах да, еще карты звездного неба для каждой лоции и их динамику по временам года – тоже. Мир Эрика двумерный и состоит из взгляда птицы с неба и взгляда моряка вверх. И тут я со своим третьим измерением, конечно, его колбасит.
Слышен топот по ступеням.
Появляется, как чертик из табакерки, Выфь.
– У меня буквально две минуты, эти попросили перерыв на посовещаться, но ситуация ясная, вернутся быстро. Что такое?
– Она смотрит на Мост сбоку, – отвечает Эрик, – и хочет понять, что происходит вот здесь. – Он тыкает карандашом.
– Под виадуком? В… его центре? Так там же ничего нет, это у вас тут нарисовано… – Выфь красным карандашом обводит прямоугольник, делая его втрое тоньше, так что точка, куда сошлись линии, оказывается ниже него.
Я прикидываю – ну да, если считать виадук полускрытым колесом, то да, его центр ниже тела Моста.
– Там опора, – говорю я, – между Пятой и Шестой Арками.
– В ней нет помещений, она цельная, – уверенно возражает Эрик, – я на копии королевской карты видел.
– Даже служебных?
– Ну…
– А ты смотрела?
– Я выше смотрела, – упираюсь я, – что вы до виадука этого докопались? Я на третьем этаже ищу, где медленная комната была. Там и ходов-то вниз нет. Там вообще почти ничего нет.
– Смотри ниже, – распоряжается Эрик, – и… там наверняка темно, давай-ка я тебе всяких нужностей дам.
– Нужностей?
– У тебя люминофоры остались? – подает голос Йан.
– Я же тебе говорил, что в тот коридор, где медленная комната, нельзя ходить? – спрашивает Выфь.
– Прошла я тот коридор, если это правда тот, там ни одной двери, – фыркаю я. – Вообще.
– А как ты его открыла?
– Так там не заперто.
– Значит, это не он, – уверенно говорит Выфь.
– Шторм сказала – он. Я ей схему показывала.
– Понятно. Почему я не удивлен? Ну, работай, отчеты не забывай Эрику сдавать.
– Отчеты? – ахаю я, но Выфь уже усмехается и сыплется вниз.
– Ага, это он дело говорит, – соглашается Эрик. – Прежде чем снова лезть на разведку, начерти, что уже обнаружила. Смысл в разведке без документации?
Так-то да. Опять же Эриковы рефлексы картографа – что увидел, зарисуй. Что зарисовал – сдай в каталог. Если бы любая каляка, нарисованная мной, превращалась бы в морскую лоцию, я бы тоже была осторожна, как птица-змеелов. К счастью, за мной никаких таких чудес не наблюдается.
Йан возвращается от окна и устраивается за столом поудобнее – подбородок на ладони, глаза какие-то дымные.
– Йан, тебе бы полежать, – встревоженно говорит Эрик, – а то мы с Уной тебя отсюда на ручках понесем.
– Если Уна зарисует, что нашла, то я пошел, – неожиданно покладисто говорит Йан. – А ты, малыш, проводи-ка меня.
Эрик вскакивает, перекидывает руку Йана через шею и уводит его вниз.
Как я вам это нарисую?!

Злой-презлой Эрик вернулся минут через пять.
– Уж я соберу тебя на разведку без присмотра! Ему лежать надо!
– А что с Йаном? – спрашиваю я.
– Да контузило его, они с боем выбирались, – с досадой отвечает брат, – совсем тяжелых Шторм починила, но ты же знаешь…
Знаю. Йан не умирает, так что будет выздоравливать сам. Может, попьет чего, если подходящее лекарство найдется в домовой аптеке.
– Слушай, Мыш, – мрачно говорю я, – беда в том, что я не могу нарисовать то, что я думаю.
– А что ты такое думаешь?
– Там по второму подвальному этажу в норме от опоры к опоре над каждой аркой идет сквозной коридор.
– Два коридора, по внешней стороне арки и по внутренней, – кивает Эрик.
– От начала Пятой Арки до конца Шестой эти коридоры не заходят в опору между ними. Не знаю как. Во-вторых, эти коридоры длиннее, чем должны быть.
– Ну они и должны быть вдвое длиннее, еще на длину опоры, – глядя в пространство, отмечает Эрик.
– Гораздо  длиннее. Не вдвое. Я вообще думала, что потерялась, когда позавчера Выфь меня нашел, потому что иду, иду, вторая тысяча шагов, дверь сзади светит уже черт знает откуда – там темно же; ну я еще запнулась, сижу, думаю, назад идти, что ли? – и тут шагах в двадцати впереди Выфь в дверь заглядывает.
– Они ж тебя все вшестером искали, кто в доме и на ногах, ругались на чем свет стоит, пока им Колум не велел нишкнуть, – серьезно отвечает брат.
– Да я не об этом. Не должно там быть тысячи шагов. Я пошла в тот же коридор, что по внешней стороне, и что ты думаешь – те же тысячу триста и насчитала. Дверь оставила открытой нарочно, от одной двери другую видно. Коридор прямой. Но длинный.
– И?
– Я думаю, что он только кажется прямым. Если по свету из двери судить, то прямой. Но нет.
– А на самом деле?
– На самом деле он что-то обходит. Сторонкой.
Эрик переворачивает лист, рисует две параллельные прямые и меж них две дуги пунктиром.
– Тогда почему в книгах об этом ничего нет?
– А ты помнишь, что все это еще пару лет назад стояло запертое намертво? На второй-то этаж Шторм со всеми ее доступами пять минут замок отпирала.
Он хмыкает.
– Ну вариант. Но что-то большой изгиб дуги получается, у тебя шаг сколько?
– Фут и две трети фута.
Эрик качает головой.
– Коли так, эти коридоры бы серединой за край Моста торчали.
– Вот придумал от Моста нормальной геометрии требовать, – фыркаю я. – Может, они на самом деле еще и не горизонтальные… – И тут я с холодком в груди понимаю, что странные ощущения, которые я решила было отмести как ерунду, вполне могут объясняться именно тем, что в начале каждого коридора лезешь в горку, а в конце – спускаешься вниз. И хлопнулась я именно на спуске, ожидая в темноте нащупать пол совсем не там, где он в итоге оказался. Трясу головой. Недоказуемо. Но учтем.
– Значит, опора между Шестой и Пятой Арками… – тянет Эрик. – Ну ладно, работай. Если что, хоть понятно, где тебя искать.
Я открываю рот, но закрываю его обратно. Пусть думает так.

И вот я сижу в закругляющемся коридоре на том уровне, где вообще не должно быть ничего, где вообще просвет между быками опор! Сквозь него свет падает! Тут чайки должны летать!
А я сижу, вглядываясь в темноту, едва освещенную розовеньким люминофором, и рядом со мной лежат не светящиеся белые фонари. Которым, по идее, вообще плевать на все, и если они заряжены, их можно хоть в огонь класть, хоть в воду – они горят. Но не здесь. Я оглядываюсь – интересно, в какую сторону идти? Впрочем, если, как мне почему-то кажется, это кольцевой коридор, то разницы нет. Оставляю сетку с белыми фонарями лежать у лестницы (пусть хоть приметой послужат) и бреду вперед.
Пустой. Гладкий. Никаких боковых ходов. Сколько иду – непонятно, так, глядишь, и назад вернусь. Но вот наконец что-то мелькает впереди – такой же скучный, гладкий, ровный поворот. Можно пойти прямо… Ну почти прямо, все время немножко вправо; а можно резко свернуть направо. Сворачиваю. Прохожу – шаг, два, три, в глаза брызжет яркий свет, загораживаюсь рукой. Привыкаю… Хотя нет, просто стало не так ярко. Светящаяся ровная лента пробегает, пульсируя, по полу, стенам и потолку, словно указывая границу между мной и тем, что начинается дальше. За ней искрит сам воздух, словно в ночи падает горящий снег. Я зачарованно смотрю на крупинки света, вьющиеся в квадрате границы, – они двигаются все быстрее, быстрее, завихряются и сбегаются в четкие тонкие линии. Из линий складывается рисунок. Хороший, точный. Объемный.
Нарисованный светом по темноте человек протягивает в мою сторону руку запрещающим жестом и говорит гулким, странно жужжащим голосом:
– Стой.
Я останавливаюсь. Нарисованный человек смотрит на меня и хмурится. Это мужчина. Довольно высокий, почти с Колума ростом. Длинные волосы собраны в хвост, густые брови почти срослись посередине. На щеках тень щетины, лицо усталое.
– Что ты делаешь здесь, Уна Навиген? – угрюмо спрашивает он и на миг становится похож на постаревшего Эрика.
Я отшатываюсь назад, на шаг, не больше, и беру себя в руки. Нет, я не убегу.
– Я ищу своего брата, Лмма Навигена, – отвечаю я нарисованному человеку, – и для этого хочу войти туда, откуда расходятся все линии.
– Входить для этого не нужно, – говорит он, – искать пропавших я тебя научу.
– А что будет, если я войду?
– Станешь, как я и многие другие, записью в памяти.
– Другие? – переспрашиваю я.
– Нас таких вот, – он на миг улыбается, поворачивая голову вправо-влево, – много. Но разговаривать с тобой, сколько бы ты ни приходила к этому порогу, буду я.
– Почему?
– Я один из твоих предков, Уна Навиген, – говорит он.

Я договорилась с внешними техниками, что буду работать с ними по два дня из десятидневки. Они не возражают, а я буду считать эти дни себе за выходные. Физика выматывает, когда в таких количествах, а больше всего выматывает то, что я не понимаю больше половины в переписках Ернина, добро бы он с коллегами обсуждал только свою работу.
– «Гвоздь», при удобном случае спроси у капитана, почему Ернин писал такой прорве адресатов одинаковые письма о том, какой способный, талантливый и – вообще не пойму, к чему это, – свободомыслящий ученик Ё Мун Гэн? И почему у Ё Мун Гэна опубликованы только две статьи о спирали, а дальше и все изучение и внедрение – сплошь Ернин?
– Может быть, вы поговорите об этом с историком, сержант Кульд? – уточняет голос корабля у меня в левом виске. – Если тот не знает каких-то подробностей, тогда побеспокоим капитана.
Разумно.
– А когда я могу его увидеть?
– Ближайшее совпадение ваших расписаний бодрствования произойдет примерно через три часа, но я бы рекомендовал дать офицеру Тихо еще полтора часа на гигиену и завтрак.
– Отлично, извести меня, как он будет готов.

Офицер Тихо – веселый румяный парень, сабра Убежища в третьем поколении. У меня-то только три из мам родились в Убежище, остальные, кроме Шуши, – корабельные дети. Тихо специализируется на последней истории Земли и не улегся спать, пока не пообщался с каждым, кто заявил на посадке, что ему есть что важного рассказать. Сколько это заняло? Шесть лет.
Мои вопросы ставят его в явное затруднение. То есть ответ-то он, похоже, знает, но не знает, с чего начать так, чтобы я хоть что-то поняла.
Я долго – поверьте, долго – слушаю и наконец пытаюсь подытожить:
– То есть Доллар жил в хорошей стране, а Ернин в не очень хорошей, скорее плохой. А Ё Мун Гэн убежал из очень плохой страны в ту, что не очень, но все же плохую, и там стал работать с Ерниным, но поскольку он был из очень плохой страны, а Ернин и сам был из плоховатой, то Доллар работать с Ё Мун Гэном не хотел и никому не разрешал?
– Примерно, – с облегчением выдыхает Тихо.
– Даже несмотря на то что Ё убежал из своей страны?
– Ну если бы он убежал сразу в хорошую страну, то было бы, наверное, иначе, – пожимает плечами Тихо.
– Но Ернин воспользовался всем влиянием, что у него было, и пропихнул модель Ё Мун Гэна до экспериментальной стадии в космосе, а там уже всем стало ясно, что хватит ерундой заниматься?
– Ну тоже… Но в целом да, Доллару хватило ума прекратить это на своем уровне. А результаты работы спирали были очевидны после первых же испытаний, так что холодновозки начали строить и поднимать немедленно, еще до того, как разведчики достигли Убежища. Солнцу оставалось, по расчетам, примерно шесть спокойных лет, и успеет ли Ернин со щитом, было неочевидно.

Меня продирает холод. Нет, бегство людей с Земли и так не самая веселая тема в школьном курсе истории, но осознавать, насколько мы все висели на соплях, мне не нравится. И я чрезвычайно рада, что не жила простой работягой там и тогда, когда от меня не зависело бы вообще ничего. Вне общей очереди пробить место в холодновозку нельзя было даже для детей, как мне рассказывали.
Сейчас я по крайней мере могу пасти вшей, чтобы «Гвоздь» продержался в рабочем состоянии подольше, или хотя бы поливать огурцы для поддержки команды, которая везет миллион эвакуированного народу в безопасное место. Тихо тем временем вытаскивает папку с моими рисунками и совершенно другим голосом, как будто извиняясь, сообщает, что не нашел в фотоархивах похожих построек – ни целых, ни руинированных.
Вот прям удивительно-то, а?
– А куда сам Ё Мун Гэн делся? – вдруг соображаю я. – Переписка с ним обрывается, последнее письмо от Ернина с кучей вопросов в архиве лежит, а ответа нет.
– Депортировали его, – вздыхает Тихо. – Как началась шумиха, откуда он родом, пришел запрос, верните-де наше имущество, его и выслали обратно.
– И что?
– И все, – жестко говорит Тихо.

Не нахожу что сказать. Закрываю глаза, чувствую вокруг себя – вокруг «Гвоздя» – плотные витки спирали, сплетенной из бесчисленных одномеров. Любопытно, что помешало Ернину притвориться, что идея принадлежит ему самому, и скрыть имя невезучего аспиранта? Или, наоборот, он надеялся, что прославленного и очень полезного ученого удастся выцарапать обратно?
Но, пожалуй, это уже не то, чем вообще мне стоит интересоваться. А с другой стороны, черт его знает, Ернина, что он имел в виду в своей программе побудки. Когда он умер, война была в самом разгаре, а до моего рождения еще оставалось пять лет, матери тогда и знакомы-то не были.
В генетике комбинаторного XX-ребенка никаких сюрпризов быть не должно. Если бы что и нашлось, то всё выяснили бы без меня. «Гвоздь» говорит, над моей генной картой насижено триста с лишним человеко-часов, и никаких выводов он не слышал. Теоретически, конечно, Шуши и Эвелин – медики и могли чего-нибудь накрутить… Но в любом случае Ернин к тому моменту давно умер!
Так. Голова у меня кипит, а выхода никакого и близко нет. Вопрос «зачем будить такого, как я» вроде бы совершенно не связан с вопросом «где, черт возьми, подъем на радужный мост», ведь программу Ернин оставил не на тот случай, если мост исчезнет, а вообще на всякий случай. Может, программа вообще сглючила. С третьей стороны, зачем вообще программа шерстила генные карты? Чтобы что?
Историк сидит напротив меня молча.
Я вежливо прощаюсь и иду в тренажерку. Кардио, перенастроенный на протезы велотренажер, грузы, бокс. На пару часов я выкину весь этот клубок из головы.

И вот, уже моясь в душе после тренажерки, я вдруг вспоминаю слова Валуевой о том, что мне сейчас можно всё. Без ограничений. Почему бы мне, правда что, не захотеть просто от балды чего-нибудь? Хо-хо, ведь я даже смогу это внятно обосновать. Я хочу смотаться на «ВолгаЛаг» и повидать живьем самого Текка. Потом маме Шуши расскажу! А нужно мне, ну скажем, лично обсудить тот момент, когда заметили исчезновение окна. И еще изучить динамику перемещений «ВолгаЛага». И ознакомиться с состоянием заключенных.
Выхожу из душа, надеваю форму, не спеша иду по пустым гулким коридорам к своей норе.
«„Гвоздь“, – думаю, – а устрой мне экскурсию к капитану Текку?»
«Задачу понял. Как получу ответ, извещу вас, сержант», – отзывается голос корабля.

Холодновозки всегда делались цилиндрическими – гравитация-то нужна. Но «Гвоздь» был первым, собранным уже после реальных перегонов реальных кораблей через радужный мост, когда выяснилось, что для спирали важно, какой толщины объект пропихивать в окно, а вот длина объекта на энергозатраты и, главное, на суммарную длину обмотки почти не влияет. Ежу понятно, что тут же из четырех бандур старого образца собрали конструкцию в форме лома.
Так что прогулка по магистрали – это дело хорошее, надолго. Потом вернусь по противоположной. Лишь бы не идти снова читать про резонирование полей одномерных объектов, будь они тридцать три раза неладны. Два с половиной километра прямо. Семьсот восемьдесят пять метров по изгибу цилиндра и два с половиной километра назад, строго вниз головой относительно предыдущей дорожки. Ноги идут. Голова свободная.
В поперечном коридоре мелькнуло. Я резко останавливаюсь, смотрю. А, мужик в форме внутренних техников, ничего удивительного. Мужик хмуро смотрит на меня – пожалуй, не мужик, а дед.
– Србуи? – недоверчиво говорит дед.
Ну ничего ж себе!
Мы кидаемся обниматься. Маккензи, похоже, вообще не ложился – ну так и есть, говорит, плюнул и отказался морозиться еще на пути к Земле. Сначала было много работы. Потом, наоборот, когда застряли, он встал на постоянную вахту, а с ним на пару дежурят ребята по полгода, а больше чем троим изнутри дела и нет, вошки хорошо справляются, только, считай, контроль и нужен.
– А чего, – говорит, – мне шестьдесят восемь теплых, мне в настоящую гравитацию все равно не с руки спускаться, мне что так, что так тут сидеть, а ребят жалко…
Он скидывает напарнику, что смену на сегодня закончил, и мы вдвоем идем на камбуз поживиться чем-нибудь по такому поводу. Еще бы! Если не считать капитана и Валуевой, а их можно не считать, я с ними раньше никогда не виделась, Маккензи – первый человек из моего времени, которого я вижу в этом пробуждении.
Ему есть что рассказать о том, как «Гвоздь» собирал последних живых людей с обмороженной Земли. Как в один оборот дежурный офицер тупнул обесточить «Гвоздь» на выходе из-за земной тени, и они почти три минуты шли только под щитом. Хорошо, что обошлось, капитан даже говорить ничего не стала – засунули человека в пассажирскую заморозку немедленно, в Убежище разберутся. Как страшно было, когда первый раз мигнул щит – они были на ночной стороне, вроде бы в безопасности, но магнитное поле начало такие штуки выкидывать, что «Гвоздь» еле справился. И атмосфера начала подниматься обратно, по всему горизонту, пусть ненадолго и невысоко, но вскипела, как жидкий азот на теплом полу, потом ложилась обратно почти двое суток, пришлось весь протокол спуска катеров сдвигать…
Я слушаю Маккензи, разглядываю его морщинистую морду, белые брови и не знаю, как спросить насчет возможности секса. Раньше все как-то мы с ним не совпадали, а сейчас?..
Но в какой-то момент он как-то так на меня смотрит, что становится ясно – лучше не предлагать. Мы проводим время вместе, пока он совсем не начинает зевать, и уговариваемся дать знать друг другу о свободном времени через «Гвоздь». У меня, в общем, тоже остается всего девять часов до внешней смены, а без восьмичасового сна и разминки никто меня к наружным люкам и близко не подпустит – протокол есть протокол.

– Почему в этот коридор никто не ходит? – переспрашивает нарисованный светом человек. – А, вот ты о чем. Сюда нельзя попасть без позволения.
– Я же попала.
– Я тебя впустил, – спокойно отвечает он.
– А этажом выше? И вообще, внутренние этажи все пустые стоят, почему? Люди как-то живут наверху, а там и дожди льют, и бури случаются.
– Бури, к сожалению, случаются, – задумчиво говорит он не столько мне, сколько себе. – Теперь случаются… Отвечаю на твой вопрос. Чтобы сюда добраться, у тебя должен быть гражданский доступ, семейный доступ и мое согласие. У большинства людей наверху есть только гражданский доступ, да и то не всегда.
– Что за доступ?
– Человек должен родиться на Мосту. Да, чуть не забыл – у тебя еще должно быть необыкновенно много свободного времени, чтобы дергать все запертые двери, пока какая-нибудь из них не откроется.
Возразить нечего. Я молчу. Он тоже молчит. Наконец я соображаю, что именно он сказал, непроизвольно делаю шаг назад и спрашиваю:
– И для чего же ты меня впустил?
– Торг, – успокаивающе отвечает он.
Торг – это хорошо. Главное, что торг – это понятно. Мне нужно кое-что от него, и он уже знает, что именно. Ему нужно кое-что от меня.
– Ну?
– Мне нужна информация, – говорит нарисованный человек. – Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о своей матери.
Вокруг нас тысячи тонн черного камня, почти прозрачного, если смотреть очень близко, и такого холодного.
– Я не тороплю тебя, – быстро говорит он, – нет необходимости делать это сразу. Тебе все равно придется долго учиться, и пробовать, и возвращаться сюда.
Он смотрит на меня и качает головой.
– Но ты можешь отказаться. Дверь открыта, уходи.

В восемь двадцать понедельника Эле позвонил Мика. Сказал, что все закончилось, причем закончилось хорошо, но ей лучше посидеть пока дома, а подробности ей изложит Сергей, который к ней днем заедет. И снова спросил, точно-точно ли Эля никаким боком не татарская девушка? Может быть, по бабушке?
– Кто такой Сергей? – поинтересовалась Эля.
– Шурин, – коротко отозвался Мика и помолчал. – Слушай, брат-храбрец, нам с тобой надо не по телефону поговорить. Но не сегодня.
– Какой я тебе брат? – изумилась Эля.
– Сестра-храбрец, – словно покатал на языке Мика. – Батыр-апа.
– За батыр-апу ноги вырву, – пригрозила Эля.
– Поздно, – констатировал Мика и повесил трубку.
Эля ухмыльнулась и села пробивать по телефону, куда эвакуировали со МКАДа ее машинку.
С телефона, без ноута, оказалось адски неудобно. Так-то выведешь все данные на экран, а по телефону говоришь. Хрен-то там. Аня с Ваней на работе, так можно было бы их технику попросить на часок.
В конце концов она выяснила адрес. Рябиновая, сорок пять? Это даже звучало так, как будто на полдороге к Севастополю. Как туда, черт возьми, добираться?
Эля поплелась на кухню и приготовила себе праздничную яичницу и большую джезву кофе. Только села, и на-а-а – звонок в домофон.
– Кто там? – сердито спросила Эля.
– Сергей, – хрипло отозвался домофон.
– Какой еще Сергей?! – рявкнула Эля и вдруг сообразила какой.
С той стороны раздался тяжелый вздох.
– Который жопа волосатая.
– Заходи, – торопливо пробормотала Эля, чтобы не заставлять человека продолжать сеанс саморазоблачения прямо перед подъездом. Вдруг он там, бедолага, не один стоит.

Оказавшийся шурином Сергеем давешний блондин приперся со здоровенной коробкой суши, двухлитровкой разливного кваса и букетом альстромерий.
Эля убежала на кухню с квасом, налила полный стакан, махнула залпом, потеряв всякую связь с реальностью. Налила второй, пила уже помедленнее. Квас! Квас!
Шурин тем временем тоже подтянулся на кухню, поставил на стол коробку, нашел на подоконнике Анечкину вазу, налил в нее воды из-под крана и сунул туда цветы.
Эля достала гостевую чашку, налила в нее кофе и поставила на стол.
– Пей. Я пока не доем, не договороспособна.
Она ела. Сергей спокойно разобрал коробку с суши, разложил все как положено, сам взял палочки, сел и тоже стал есть.
Через довольно продолжительное время Эля встала, сварила вторую джезву кофе, поставила на стол и уселась обратно. Сергей налил кофе себе и ей, твердой рукой насыпал себе в чашку сахара.
Эля жевала роллы и задумчиво разглядывала Микиного шурина. За сутки он успел и подстричься, и что-то поприличнее на себя надеть – с таким, пожалуй, и на выставке Ван Гога не стыдно показаться.
Ну-с. Она отодвинула пустую тарелку, подперла подбородок ладонью и вопросительно подняла бровь.
Сергей кивнул, прожевал, запил и отставил чашку.
– Дедлайн сегодня в девять. Лена всю ночь выгружала с твоего диска что-то на городской сайт, к шести утра только закончила. Мику отпустили в восемь, он говорит, позвонил тебе раньше, чем Ленке.
– Что хоть за дедлайн-то? – поинтересовалась Эля.
– Ленка говорит, дорожные строители меж собой поляну делят, а ваши данные одним из них очень некстати.
Эля присвистнула.
– А теперь?
– А теперь что с вас взять? Данные в базе. А уж там учтут их или нет, кто ж знает.
– То есть можно расслабляться?
– Мика считает, что да. Я бы не стал, но он говорит, это Москва, тут никто исполнителей не подметает. У нас бы вам из города валить пришлось после таких чудес.
– Лихо, – сказала Эля и прихлебнула кофе. Кофе не лез. Ну да, после пол-литра кваса-то. – Пожалуй, я рада, что не зря была эта пурга. Не знаю уж, кому мы надрали задницу, но надеюсь, что больно надрали, – заключила она и сама приободрилась. «Чтоб вам мой лифчик поперек горла встал, животные», – злобно подумала она, но вслух ничего не добавила.
– Идея была такая, – сказал Сергей, – ты мне толком сейчас расскажи, чем конкретно тебе надо помочь. Что купить там, куда метнуться. Я еще до конца недели тут, Ленка сказала, что у тебя все должно стать хорошо, как было, и даже лучше.
Эля подняла бровь, хмыкнула.
– А ты сейчас на чем приехал?
– На лизинге.
– Отлично, – сказала Эля, – сейчас принесу бумагу, буду на машину доверенность писать. А ты пока прикинь дорогу до Рябиновой, сорок пять.
– А что там?
– Там штрафстоянка.
Через полчаса Сергей остановил лизинговую машину возле метро, Эля очень обыденно чмокнула его в щечку и похихикала про себя, когда он подпрыгнул и снова покраснел, как подросток. Она вытащила с заднего сиденья сумку с упакованной в нее черной курткой, захлопнула дверь, помахала и поскакала к метро.
В поезде она вытащила телефон и обнаружила, что рабочий чат завален сообщениями.
Новый участник – Ну привет, шурин, и тут ты.
Ах, вот откуда ты знал про квас и альстромерии…
Ну, парни! Задам я вам.
Хотя…
Эля вчиталась и прикинула, что, учитывая запрос, с которым Мика закинул Сергея в чат – «парень едет поднимать Эльке страченный ресурс, быстро все сообразили, что ей может понадобиться и что она любит», – она бы на месте ребят тоже сдала бы все, что вспомнила. Ладно.
В остальном чат был занят преимущественно уборкой в офисе после четвергового погрома и попытками собрать Лехин проект из ошметков в почте и чатах. Дедлайн по нему тоже был не за горами, а вводить клиента в драматические подробности, понятное дело, никто не собирался.
От метро она плелась без особой уверенности. Эти районы с их одинаковой застройкой Элю просто вымораживали. То ли ты по той улочке идешь, то ли нет… Она проверила по карте в телефоне – вроде идет ко МКАДу, хорошо.
Она выбралась на поле со знакомой бизоньей тропой к грязному виадуку и побрела – сначала по краешку тропы, потом по снегу – к шаурмятне, нашаривая в кармане конвертик с тремя тысячами. Обидится? Может и нет, как сформулировать.
Лысого в шаурмятне не было. В глубине сидел пожилой обрюзгший дядька и тоскливо смотрел на Элю.
Ну, бывает. Не его смена, поди.
– Добрый день, уважаемый, – пискнула Эля в окошко. – А здесь такой лысый мужчина работает, он когда будет?
– Никогда, – не вставая, отозвался из глубины шаурмятни дядька, – и ты бы его не спрашивала. Иди отсюда.
«Ну щас», – кровожадно сказала умная Эличка , сделала лицо и принялась дядьку колоть. Дядька кололся плохо, и, видимо, у него были на то причины, но о красном женском пальто он знал, и в конце концов Эля побрела по грязному снегу назад, забивая в телефон, пока не вылетело из неподготовленной к таким фонемам памяти, «Нахимджон Хайруллоевич Ишанбаев» или «Ишинбаев»? Ишан, Ишанбаев… Так, господи, если взят за распространение, то где его искать? Пальто, сказал хозяин точки, Нахимджон унес домой, куда-то в этих домах, адреса он не знал, прописка у лысого была какая-то стремная, не то чтобы совсем паленая, а так, у какой-то старушки шестисотым номером. Три дня, мэн, три дня ты не мог еще не попадаться? Серьезно?
Эля вдруг споткнулась, чуть не выронив сумку с курткой Хайруллоевича Ишанбаева, потому что холодно и очень жестко умная Эличка  спросила: а не может ли так быть, что на самом деле Хайруллоевич сидит за обман серьезных людей, то есть за саму Элю и ее красное пальтишко?
Технически возможно, неохотно признала Эля и вздохнула. Возможно. Так. Она сощурилась, вспоминая. Кто-то же из бойфрендов у Лялечки был из «ОВД-инфо». Сейчас-сейчас. Эх, года рождения нет, да мужик бы и не сказал, если б и знал. Ну ничего. И по Ф. И. О. достанем. От меня так просто не уйдешь, камрад.

– Есть несколько совершенно разных действий, – говорит нарисованный человек и хмурится. – Пройти из одного места в другое – это работа навигатора или виатора. Как правило, для этого нужен семейный доступ, но личные свойства важнее.
– Мой дядя – навигатор, – осторожно говорю я.
– Ну отлично, значит, ты знаешь, как это работает. Если он знает, куда ему, он формирует запрос и проходит. Он моряк, обучен мыслить как моряк, вот у него и получается открывать лоции. Если бы его учили сухопутным путешествиям, доступ сделал бы его виатором, вот и вся разница.
– Так что важнее? Этот доступ… ну то есть врожденные способности или обучение? – уточняю я.
– Ничего не важнее. Все важнее, – с досадой говорит он. – Не так. Важно то, что возникает на интерференции. В общем, мое дело – тебя обучить, а твое – справиться. Не сбивай меня. Второе умение – это изменение статуса доступа. Чаще всего смена статуса линка с общедоступного на частный и обратно.
– То есть?
– То есть по какой-то тропе можно было ходить только с определенным проводником. А потом – раз! – и могут все. Или хотя бы все, у кого есть карта.
– Эрик! – непроизвольно восклицаю я.
– А, твой брат. Именно. Он пока только осваивается… Но вообще для необученного он продвинулся очень хорошо. – Голос нарисованного человека теплеет. Ну в общем, да, если он мой  предок, то и Эрик ему, видимо, тоже родственник.
– А почему ты называешь его необученным? Принцесса его учит, сколько я себя помню.
– Она его черчению учит, а не управлению доступами, – качает головой нарисованный человек, – и то, насколько мне известно, в основном плоскому.
– Ну мне-то нужно только попасть туда, где Лмм. Мне не нужно ничего менять, верно?
– А ты знаешь, где он? – иронически спрашивает нарисованный человек и потирает – как настоящий – лицо ладонью.
– Нет.
– Это значит, что тебе придется учиться вообще по-другому и другому. Все, что ты знаешь о том месте, – это что там тот, кого ты ищешь, есть, а во всех остальных местах его нет.
– И?
– И прийти туда, где тебе так, как когда он есть.
– Я не понимаю.
– Еще бы, – говорит нарисованный человек, – думаешь, я с первого раза понял?

– А, тебе ж отсюда не видно, – говорит Оксана с досадой.
В любой другой компании меня предложили бы подсадить, но внешникам эта идея настолько же близка, как «а давай перережем тебе кислородный шланг». Нет, «Гвоздь» на стационарной орбите, большой опасности нет. За оторвавшимся и выкинутым вращением неудачником слетают и поймают его челноком, но. Внешники не отрывают обе подошвы от металлохитина одновременно. Это рефлекс.
Группа молча смотрит на что-то, что мне через край грани не видно. Мы с Оксаной идем вперед. Грани у «Гвоздя» расположены под очень тупым углом друг к другу. Важно было, с одной стороны, вывести наружную поверхность плоскостями для удобства внутренней оснастки, с другой – намотать вокруг корабля спираль Ё Мун Гэна, потеряв как можно меньше полезного пространства. Спираль-то должна ложиться строго по проекции окружности, иначе никакой тебе радужной физики не приключится. Так что граней у нашего межпространственного лома шестьдесят, у каждой индивидуальный номер, и еще зоны размечены. Так что мы всегда четко знаем, где находимся и где ближайшая норка.
Оксана, ведущая ремонтной группы в этом месяце, топает до самого края и останавливается. Я стою рядом с ней и оглядываю грань. Обычная, ну заросшая в меру поверхность. Чего они все?
И тут я понимаю.
Это не на ближайшей грани, а на следующей за ней. На ближайшей всего лишь перекорежен дальний срез, но из-за него словно планетный пейзаж – какие-то пики, перевалы, одни за другими.
Я топаю вперед, спотыкаясь о наросты и гребни год не чищенного металлохитина, и останавливаюсь на краю безобразия. Оксана идет следом за мной, отставая на шаг.
– В этот раз что-то совсем плохо, – вздыхает она.
Я молча озираю пейзаж. Пейзаж впечатляющий.
Если у вас есть старый пулевой шрам по касательной… Впрочем, ножевой тупым ножом, а лучше цепной пилой, тоже сойдет. Возьмите крупную лупу. Нет, с еще большим увеличением. Наведите на край шрама. Теперь представьте, что вы – нет, не муравей, муравей – это примерно большой челнок. А, ну, амеба. И вы – именно та амеба, которой поручено этот шрам заровнять до полного восстановления кожи.
– Давно так? – спрашиваю я.
– А тебе не тут разве ноги-то оторвало? – удивляется Оксана.
Стоп.
Мы вышли сегодня на двадцать четвертой. Это, значит, двадцать вторая.
– Не, – говорю, – подбило-то меня на двенадцатой, и… а, нет, с этого же конца. А тут, на двадцать первой, мы собирали потекшую спираль из соплей и палок. Это что, за столько лет не заросло?
– Сначала вроде начало зарастать, как везде. А потом как поперло, и вот, считай, раз в год приходится по живому стесывать. Кстати, – неведомо чему радуется она, – кстати! Я ведь давно думала сказать кому-нибудь из той смены спасибо за спасение наших задниц. Вот, говорю. Спасибо.
– А ты где, в заморозке лежала?
– Ну конечно.
Что-то не хочу спрашивать Оксану, лежала она в пассажирской или служебной заморозке, пассажиры тогда уже все были бункерные, а бункер никто добровольно не вспоминает.
Я еще раз внимательно осматриваю незаживающий шрам.
– А изнутри что говорят?
– Да и внутренники, и айти сколько лет бьются, – мрачно говорит Оксана. – Это, считай, внутренники почти застопорили подкормку базального слоя, а то оно за пару месяцев так отрастало. Дело в айти, конечно, но не могут поймать, что сбоит. Короче, оно чувствует себя открытой раной – и все тут.
– Так если его постоянно стесывать по живому-то.
Мы молчим. А как не стесывать, если поверхность шрама дорастает до уровня спирали? Спирали нельзя позволять деформироваться. А перематывать всю спираль «Гвоздя» на метр выше…
– Сука, – резюмирую я.
Оксана вздыхает.
Мы поворачиваем и бредем к остальной группе и стаду вшей, уже приступивших к выравниванию поверхности. Команда ждет Оксаниных распоряжений, только разгоняет отдельных вошек поравномернее, чтобы не мешали людям и друг другу. Этот квадрат легкий, так что к шраму мы перейдем еще в Оксанину смену, а дальше ее сменит Саид. Саиду не повезло. Нам всем не повезло. Внешники страшно не любят резать корабль по живому, мы чувствуем, что ему больно, и голос корабля – уже потом, внизу – говорит с нами немного иначе. Он понимает, что мы делаем свою работу ради его же блага, но боль есть боль. Вы скажете – это же всего лишь сигналы в электрических цепях; но ведь и наша боль – это всего лишь электричество и химия нейромедиаторов.

Между моими сменами проходит четыре дня, в следующий раз мы ковыряемся уже почти на краю опухоли, и я разглядываю ее с сомнением. Мне кажется, или там, почти в самой середине, есть небольшая проплешина на почти ровном металлохитине? Подлость в том, что на этом квадрате двадцать третьей нет больших технических выступов – забраться бы на что-нибудь посмотреть сверху, так ведь не на что.
Спрашиваю Оксану. Ну да. В середине грани, там, где линия спирали стоит на ножках в два, а где и в три человеческих роста, ремонтники оставляли побольше мяса – зачем мучить, если все равно мешать начнет не скоро? – и рост шрама начал замедляться лет пятнадцать назад, кое-где уже и схватилось.
«Так, значит, оно не такое уж и злокачественное», – думаю я и приободряюсь.
Если бы удар пришелся вдоль длины «Гвоздя», да еще и посередине грани, наверное, уже бы и не было проблем даже с этим программным сбоем. Чего-чего, а шрамов у старой холодновозки достаточно. Но эта дрянь рубанула поперек и пересекла два среза, а на срезах спираль ближе всего, и хочешь не хочешь, а до нее металлохитин допустить нельзя.

Как все-таки хорошо, что все это безобразие прекратилось. Ну то есть я не знаю точно, что там сейчас над Убежищем, – «Гвоздь» давно тут, с этой стороны. Но народ говорит, с тех пор как возле каждого подъема на радужный мост поставили по бывшей тюрьме с ждущими во второй готовности роями истребителей, атаки прекратились. Кто бы на нас ни нападал, они отступили. Может быть, уже напали заново, просто не здесь. А может и нет. Человечество пока не в той поре, чтобы их преследовать. Может быть, потом.

Три звезды системы восходят и заходят надо мной. Почти всегда хотя бы одна заливает нашу рабочую область светом. Мы редко включаем освещение поверхности, зато постоянно затемняем верхнюю часть шлема, насколько возможно. Из бархатной темноты пространства искрят незнакомые созвездия и насмешливо помаргивает обманчиво близкий «ВолгаЛаг». Ответа на мой запрос так и нет. Любопытно.
Где-то через сутки после смены я в очередной раз наматываю круги по оси корабля, веду ладонью по холодному хитину внутренней переборки и неожиданно для самой себя прошу корабль узнать, на связи ли Оксана.
Она отзывается.
– Слушай, – спрашиваю я, – а ты не в курсе, что конкретно сказали внутренники по поводу нашей болячки?
– Да в курсе, конечно, – ворчит Оксана, – могу даже все логи тебе сбросить.
– Сбрось, ага. Главное, ты скажи, идея внутреннюю переборку налепить, чтоб не росло, – вы ее обсуждали?
– Да обсуждали, конечно.
– Эх, – крякаю я, ну еще бы, самая умная нашлась за сорок лет. – А что конкретно там не подходит?
– Ну я не помню уже, ты что, – вздыхает Оксана у меня в заушнике. Голос корабля подсказывает, что пакет данных получен.
– Ладно, отбой, – говорю я.
– До связи, – откликается Оксана, и шелест ее дыхания исчезает из зоны слышимости.

Я вспоминаю о пришедших логах на следующий день и ковыряюсь в них в качестве переменки между попытками врубиться в стоячие волны интерференции магнитных полей ернинских плетенок. Не, я даже немного понимаю теперь, почему витки не должны проходить друг к другу ближе чем на кубический корень из радиуса спирали; но что мне это даст – абсолютно не ясно.
С логами проще. И, что характерно, я быстро понимаю, что – опаньки! – непосредственного разговора с живым внутренником я не вижу, а вижу только запросы на базы параметров внутренней обшивки.
Кидаю запрос Оксане – та вне доступа, снаружи. Лезть в ернинскую абракадабру не хочется до смерти, так что я звоню Маккензи и пытаюсь разъяснить нашу сову уже через него.
– Обшить снаружи? Внутрянкой? Она ж держать ни хера не будет, – просвещает меня Маккензи.
– Что именно держать?
– Она же на газообмен рассчитана, сквозь нее течь будет.
– Ну сколько течь?
Маккензи кряхтит.
– Данные-то по ней стандартные… Проницаемость внутренней обшивки при вакууме моль на квадратный метр за одну тысячу семьсот восемнадцать и пятьдесят три сотых стандартного часа. До хрена, так-то, у нас эти моли не лишние.
«Это да, – думаю я, – если весь шрам выложить внутрянкой, столько потерь газообмена нам не осилить».
– Погоди, а другие возражения были?
– Кроме того, что внутрянка вообще не для вакуума? Ну вошек придется на ее очистку перепрограммировать, внутрянку же нельзя обычными победитовыми жвалами чистить, там надо мелкую щеточку и магнитную кольцевую ловушку в глотку ставить.
«Вошки-то оно, конечно…» – думаю я.
– Маккензи, а может, ты со мной и бригадиром посидишь, помаракуешь? Не могу я, как мне жалко «Гвоздю» шрам полировать.
– Да посидеть с хорошими людьми – почему не посидеть? Кто там ноне бригадир?
– Оксана Кушиньска.
– Не помню такой. Ладно, познакомимся.
Я скидываю кораблю запрос на согласование расписаний нам троим и иду в тренажерку. Девять часов физики зараз, больше не-не-не-не-мо-гу.

Оксана, что характерно, Маккензи помнит – они в какой-то момент были ровесниками и даже играли по выходным в какую-то подвижную игру в пустом трюме, но потом мода на ту игру прошла, да и годы Оксаны сильно отстали от сплошных Маккензиевых лет. Он ее не помнит совершенно.
– А Србуи помнишь! – упрекает его Оксана.
– Такой шнобель забудешь! – парирует Маккензи.
– Ага, нос-то у меня самое заметное, – фыркаю я.
– Еще ямочка на щеке, – отзывается он, – будь их две, даже у замороженных бы стояло, а так только теплых пробивает…
– Я вам вообще не мешаю? – весело спрашивает Оксана.
Маккензи резко затыкается и меняется в лице.
Становится понятно, что надо переходить к делу. Оксана выводит на стол карту шрама – сорок восемь метров в длину, девять в ширину, два пересечения с линией спирали, и оба, что характерно, возле срезов грани. Мы долго тыкаем в карту пальцами и мучаем стол расспросами – как менялась динамика роста опухоли по краям и посередине, как переродились слои между несущей сеткой и поверхностью, насколько удалось затормозить рост и за счет чего. Маккензи огорченно крякает, осознав масштаб проблем, вызванных многолетним замедлением обменных процессов, – той их части, что подлежит лечению изнутри. Наконец Оксана сердито спрашивает, что происходит на краях внутрянки и живого металлохитина, Маккензи сердито отвечает, что сродство там ничем не отличается от сродства выводимых вовне объектов типа кессонов или устий вошечного сброса, и тут они молча смотрят друг на друга. Долго.
– Считай, – говорит Маккензи.
Оксана теребит карту, выводит калькулятор, вымеряет какие-то области.
– Ну под тридцать квадратных метров, если так, – вздыхает она.
– Пусть даже и полтос, – удивленно отвечает Маккензи, – дай посчитаю… С квадрата… тьфу, не может столько быть… а, это я не разделил на сутки, а умножил, дурак старый… Сейчас… С квадрата, выходит, будет вытекать двенадцать молей и… две десятых примерно в год. Шестьсот десять молей в год, если полста квадратных метров.
– Чего-чего? – тупо спрашиваю я.
– Ну если внутрянку нарастить только совсем под спиралью, – поясняет мне Маккензи, – желобом. А по бокам – да фиг с ним, пусть растет как хочет. Шестьсот молей в год «Гвоздь», поди, сдюжит.
– Это смотря сколько лет куковать, – вздыхает Оксана.
– На мой век хватит.
– Да полста, поди, и не нужно, хотя там же изгиб у желоба площадь наберет, – проворчала Оксана. – Короче, пойду-ка я с Саидом перетру это дело, он опытнее меня. Спасибо, Србуи. Хорошо, что восстановили знакомство, коллега.
Она пожимает Маккензи руку и уходит.
– Так что там насчет ямочки? – спрашиваю я.
Маккензи смотрит на меня так, как будто подумывает надеть мне стул на голову.
– Нормальная ямочка. И нос отличный, сразу скажу. Слушай, отстань, а?
Ну что поделать. Включаю торпедную атаку.
– Да ладно, ладно. Чего ты сразу вскинулся, не буду я больше. Безногой бабе не приходится удивляться, когда мужики отстраиваются, чего уж там. Еще пива?
Какое уж тут пиво. Маккензи начинает орать, что я издеваюсь над пожилым человеком и на самом деле не могу его клеить. Я ору, что мне самой решать, он орет, что на корабле полно мальчишек, но тут мне надоедает орать, и я спокойно говорю:
– Так трудно представить, что я хочу человека из своих лет?

Через семь часов я просыпаюсь в слабом свете маленького аквариума, встроенного в стену в комнате Маккензи. Сам Маккензи спит рядом, раскинув руки по матрасу. Ну что тут скажешь, он и вправду не то чтобы в лучшей форме – у меня были любовники и повыносливее, – но все то, что говорили девки о плюсах пожилых мужчин, оказалось правдой. Ему действительно интересно и важно, что чувствует женщина, и он умеет реализовать этот интерес. Измотал он меня, как не всякий курсант бы справился. Я не то чтобы выспалась – даже наоборот, но, собственно, почему я не сплю?
– Слушай, это не моя форма свистит, – вдруг совершенно ясным голосом говорит Маккензи, – это, поди, твой зуммер?
Зуммер. Форма. Действительно, какой-то тихий прерывистый звук. Я сажусь, озираюсь в поисках формы – вон она, валяется в углу и слегка светится. Выкапываю из кучи рукавов и штанин проводок с мерцающим заушником, цепляю на место. Писк прекращается.
– Сержант Србуи Кульд, – говорит мне «Гвоздь», – к сожалению, на ваш запрос о посещении станции «ВолгаЛаг» получен отрицательный ответ.
Форма замолкает и гаснет. Я сижу на матрасе в комнате Маккензи, растерянно моргая.
– Все в порядке? – спрашивает он.
– Ничего срочного, – отвечаю я задумчиво, ложусь с ним рядом и утыкаюсь лицом в густо заросшую седой шерстью грудь. Любопытно, что секс будто дает разрешение на то, чтобы просто лежать рядом. Без секса почему-то нельзя. Не то чтобы я была против секса, но ведь это совершенно разные вещи. Как если бы нельзя было чистить зубы, пока не причешешься.
Маккензи обнимает меня левой рукой и мгновенно засыпает снова. Я лежу рядом с ним, молчу и вроде бы не сплю. Просто опять – после, кажется, довольно большого перерыва – я вижу свои бродячие картинки. Девочка стоит на мосту. Дует ветер.
Маккензи вздыхает во сне. Девочка поворачивается и бежит.

Я еще чувствую на лице паутину. Но недолго. С океана дунуло знакомым резким ударом, я оглядываюсь. Где я? Но как? Чертов предок, предупреждал же, что выкинет обратно на Мост в любом сохранившемся месте, все верно. Я стою у парапета на наружном крае Университетского острова. Погода портится, с востока наваливается брюхатая синяя туча, таща за собой – пока в отдалении – пелену дождя. Меня продирает холод.
Краем глаза я вижу какое-то движение – как будто на расстоянии вытянутой руки пролетает птица странного цвета, но движение ниже и вообще-то далеко, разве бывают птицы такого… Я успеваю повернуть голову и слышу удар. В воду между куском Моста, на котором я стою, и краем с загибающимся внутрь ободом виадука падают какие-то обломки металла, из туч сверкает одинокий солнечный луч, и между частями Моста вспыхивает что-то похожее на стеклянную паутину.
«Ты вернешься не совсем туда, откуда вышла», – вспоминаю я предупреждение нарисованного предка.
Что да, то да, мужик, не соврал, уважаю.
Солнечный луч исчез, паутину – если присмотреться – видно; несколько стеклянистых нитей, выныривающих из сахарно-черного слома тела Моста и идущих куда-то сюда. Я поворачиваюсь и бегу вдоль парапета к обратной стороне острова. Да, так и есть – дальше, к едва торчащей над водой глыбе, что лежит ровно посередине между университетом и плавнями северного берега, тоже протянута стеклянистая нить. Дальше… Дальше, кажется, ничего нет. Но, может быть, мне просто не видно – далеко, а нить тонкая, толщиной с обычный корабельный канат… Или лиану.
Я захлебываюсь воздухом, поворачиваюсь и бегу к деревянным мосткам длинного спуска. У меня очень много новых вопросов к предку.
Внизу стоит толпа, суетятся люди возле яликов, кто-то уже гребет в сторону входящего в воду виадука. Вся толпа смотрит на воду, куда пару минут назад упало что-то, что я не успела рассмотреть.
Да что ж такое-то! Почему я всегда оказываюсь хоть в шаге, но не там, где что-то происходит! Ладно бы совсем мимо, чтобы мне потом рассказали, а вот именно что вроде рядом, но там, куда я ухом повернута! Да что ж это за жизнь-то такая – быть младшей сестрой!
Тем временем я успеваю ссыпаться по лесенке вниз, к началу пирса, и пытаюсь понять, что же там в воде. Три ялика крутятся на поднятом приближающейся непогодой волнении почти посередине между быками обломков Моста, но что они там пытаются выловить – не видно. Меня кто-то хватает за плечо.
– Уна Навиген? – Шамас, купец со Второго Юга.
– Отпустите меня! – ору я.
Он отпускает, но тут же хватает за руку, а сам отворачивается и кричит в сторону:
– Навиген! Навиген! Кто тут видел Навигена?
Из толпы выныривает Ры.
– Что… Уна!
Шамас отпускает мою руку и ухмыляется.
– С вас причитается, ребята.
– О да, Шамас, будешь доволен, – свирепо говорит Ры, хватает меня за ту же руку и тащит за собой, как куклу.
– Куда ты меня тащишь?
– В лоцманский дом. Скорее, скорее, уже вот-вот все начнется.
– А тут что происходит?
– Тут уже все произошло, потом расскажем. Вон, Выфь в ялике, вытащили пилота живого, остальное потом.
– Кого?
Ры сталкивает меня в лодку, прыгает, хватается за весла и молча гребет к ближайшей пристани на обратной стороне.
– Неизвестно, чем все закончится, – говорит он, – то, что ты со мной, уже большое облегчение, но лучше бы тебе быть в доме, когда все решится.
– Решится что?
– Быть войне или нет, – удивленно отвечает Ры.

Эля сидела на Маринкином диване, скрестив ноги по-турецки, и тетешкала младенца Варвару. Младенцу Варваре следовало еще погулять хоть с полчасика до купания, чтобы потом с чувством полноценно проведенного дня пожрать и баиньки. С баиньками, по словам Марины, в последние дни стало – тьфу-тьфу – чуток полегче, но все равно приходу Эли и Маринка, и Спарта страшно обрадовались. Может быть, и не только потому, что это обозначало для них полноценный сон на всю ночь. Спарта сам еще не вернулся с работы, прислал доставкой ящик суши «ради гостей».
Маринка проморгалась настолько, что купила через Интернет нарядное домашнее платьице, и это для нее было событие типа как раньше досрочно сдать сессию и мотнуться с Виолеттой на Кипр. Эля слушала про платьице, смотрела на платьице, щупала платьице и даже испугалась, что его придется примерять, но вроде Маринке хватило.
«Все ж таки наблюдение за молодой матерью – лучшая мотивация к надежной контрацепции», – ехидно подумала Эля. Несмотря на то что младенец, конечно, страшно кавайная штука.
Младенец Варвара, кстати говоря, научилась уверенно держать голову, внимательно наблюдать того, у кого она на руках, и окатывать его мощной окситоциновой лыбой. Держишь ее перед собой и пре-е-ешься. Ну понятно, когда есть кому ее потом передать – прись в кайф, а разгребать последствия пусть родители разгребают. Хорошо, когда на все племя один новенький младенец: пока все желающие нанянчатся в охотку, мать и поест, и поспит.
Варвара схватила Элю за челку и с силой дернула на себя. Так, осторожнее, – быстро сказала умная Эличка , перехватила вторую ручку, уже двигавшуюся к Элиному глазу, выпутала из Варвариных пальцев челку, не переставая болтать языком в широко раскрытом рту – Варвара сконцентрировалась на двигающейся штуке и без возражений отпустила волосы. Эля быстро переложила Варвару себе на колени ножками кверху и стала размахивать ее руками, вложив палец в каждый кулак. Тренируйся, Варвара, физкультура добро, а моя прическа тебе ни к чему, – так решила умная Эличка . И неопытной еще, хотя тоже, разумеется, умной Варваре пришлось подчиниться.

В конце концов дело пришло к какому-то логическому завершению: Варька нагулялась, накупалась, наелась и вырубилась, а ее родители пили чай, восхищенно слушая историю Элиных приключений с победным хеппи-эндом в виде неофициальных благодарностей Микразу Ринатовичу от лица руководителей большой-пребольшой строительной организации, чья система развязок вышла, по Микиным данным, на одиннадцать процентов экологичнее остальных, что – внезапно! – оказалось ненулевым козырем в игре на совсем уж невозможные деньги.
Непосредственно Мике от всей этой чехарды вроде бы напрямую ничего не перепадало, но мы же понимаем; Эля получила в руки короткую Микину кредитку на компенсацию издержек и неделю к отпуску, но не сейчас, а когда-нибудь потом, когда аврал попустит. Машину ей шурин Сергей пригнал к подъезду чистенькую, гладенькую, пахнущую изнутри чистящими средствами, и отказался рассказывать, что и как пришлось восстанавливать.
– Он как, ничо, этот Сергей-то? – спросила Маринка.
Эля выразительно показала глазами на Спарту.
– Пойду, кхем, отлучусь, – величественно сообщил тот, поднялся из-за стола, цапнул с холодильника планшет и закрылся в туалете.
– Ну?
– Баранки гну, – хмыкнула Эля, – ну мы провели вечер, я ж ему обещала один раз в кафе… Ну нормальный он… Нормальный чувак, понимаешь? Ну и уехал к себе на Урал, откуда там его Мика извлек.
– Эх, – грустно ответила Маринка, – ты – и нормальный, эт да, эт не срастется. Что, вообще зацепиться не за что?
– Краснеет быстро, – с удовольствием сказала Эля и зажмурилась.
– Мало, – резюмировала Маринка, – а… в этом смысле как?
Эля пожала плечами.
– Ну, нормальный . Ласковый, ну неуклюжий немножко, но, говорит, перерыв большой был.
– Перерыв – это хорошо, – с важным видом сказала Маринка, – не шлюхан. Это нынче ценно.
– Я вот на «нынче ценно» не согласная, я больше к вечным ценностям тяготею, – неуступчиво ответила Эля. – Впрочем, дело не закрыто, пересечемся снова – можно развить тему. Не пересечемся – я на Урал не попрусь.
– Ну ладно, – вздохнула Маринка, – а вот пальто жалко все-таки.
– Пальто невперенно жалко, – взвыла Эля. – «Гуччи» же!
– Прям «Гуччи»? – переспросила Маринка.
– Ну. Есть один секонд… Ну такой, на сложных щах секонд. У меня одна знакомая там «Дайану Китон» урвала.
– Врешь, ее в секондах не бывает.
– Я ж говорю, на сложных щах. Такой, почти без вывески и дороже аутлетов. В общем, натуральный был «Гуччи», из позапрошлой коллекции, со всеми внутренними ярлычками, такой, в общем.
– Ох, – поняла Маринка.
– Ну. И главное, оно ж, поди, так и висит где-нибудь в хате у этого Хайруллоевича, меня ждет… Пока его шмот квартирные хозяева не выкинут…
– Не, ну так нельзя, – твердо сказала Маринка, зачем-то пошла к туалету и постучалась: – Спарта, выглянь, мы еблю уже кончили обсуждать.
Спарта шумно вымыл руки и вышел.
– Слушай, а Олежка не может помочь, если чел в предварительной сидит?
– Да спрошу, – почесал в затылке свежевымытой рукой ее муж. – Сейчас наберу, посоветуюсь…

Олежка помог. На следующий день Эле позвонил следователь, ведущий дело Нахимджона Хайруллоевича, и коротко сообщил время, когда можно будет подъехать и в его присутствии перетереть с подозреваемым. Эля отменила все дела, прыгнула в машину и понеслась спасать свое красное пальтишко. Уже подъезжая, вдруг сообразила свернуть к гипермаркету, накупила какого-то печенья, влажных салфеток, пару приблизительных футболок и носков – не подойдут, так в камере сменяет новые на что доброе.
Следователь встретил ее внизу с хмурым видом, не представился, провел по своей карточке внутрь.
– Так, – сказал он, заведя ее в какую-то казенную комнату с парой столов, – что у вас с этим чуркой вообще?
– Пальто мое у него, он мне свою куртку дал, вот эту, – показала Эля на сумку, – единственный раз я его видела в жизни. Приехала потом пальто забрать, а его хвать – и нету, а шмотка дорогая, жалко.
– В грязи ты там, что ли, поскользнулась? – быстро спросил следователь.
Эля вытаращила на него глаза.
– Я ж видел там, по месту, что как, – пояснил следователь.
Эля задумалась.
– Ну это самое простое объяснение, в общем, – признала она, – и да, он меня капитально выручил.
Следователь разложил привезенные Элей вещи на столе.
– Норм, только печеньки в простой мешок пересыпь, нельзя в заводской упаковке. Куртку нельзя. Покажи ему, что привезла, потом поедешь за своей шмоткой, оставишь куртку там.
– А… – заикнулась Эля.
– Не-а, – отказал следователь, – я как ее проведу? Откуда у него вдруг куртка нарисовалась? Ее сдавать положено, документ ляжет, нет уж.
Он оставил Элю сидеть перед столом с разложенными ништяками и ушел. Не было его минут двадцать, потом он вернулся вместе с лысым, кивнул ему сесть напротив Эли, а сам прислонился ко второму столу.
– Привет, – сказала Эля.
– Привет, – тускло ответил лысый.
– Мне хозяин шаурмятни твоей сказал, что ты пальто мое к себе домой унес. А вот куда – он не знает.
– Унес, – так же тускло сообщил лысый, – ну да… Я тебе адрес дам без проблем, езжай.
– Вот куртка твоя, – показала Эля.
– Выкинь, – сказал он, обвел глазами стол и недоверчиво спросил: – Это что же, мне?
– Ну а кому? – буркнула, поддавшись его настроению, Эля. Вот так едешь-едешь к человеку, а он тебе толком и спасибо за печеньки не скажет.
Лысый в упор посмотрел на Элю и быстро и четко проговорил:
– Гелиндже, там дома брат маленький. Школьник. Никого у него, кроме меня, нет. Меня тоже теперь нет. Присмотри за ним.
– Что? – ахнула Эля.
Лысый повернулся к следователю и вежливо попросил листик, для адреса.
Тот дал лист и ручку.
Лысый написал адрес, показал написанное следователю, тот кивнул. Лысый аккуратно сложил бумажку пополам и дал Эле.
– Заберешь пальто свое там. Чем можешь, помоги. У него никого в вашей стране нету.
Следователь встрепенулся.
– А ты ж говорил, гражданство не паленое у вас?
– Гражданство и у него, и у меня честное, дорогое, не паленое ни разу, – твердо сказал лысый, – а вот своих у нас нет никого.
– Так давай я в опеку позвоню? – предложил следователь.
– Не надо в опеку! Эх… Опека его и так найдет теперь. Хоть не торопи. Гелиндже, чем можешь. Если не сможешь, так и быть. Пожалуйста. Не надо его в опеку.
Эля оторопело кивнула, забрала свою сумку, куртку лысого и листик. Следователь велел ей дождаться, увел лысого, вернулся, вывел ее наружу. Она села в машину, кинула сумку и куртку на соседнее сиденье и минут пять сидела неподвижно с зажатым в руке листком.
Это вам уже не Мика с его винчестером, это подстава так подстава, товарищи.
Отдышавшись, она вбила адрес в навигатор и дунула туда. Школьник? Вот все это время сидел один? Матерь вашу! А если… «Ладно, – думала она, крутя руль, – если пацана уже забрали в систему, можно поискать будет, потом через следака передать, что как. Но йопт».
Подъезд не запирался. Эля с курткой в руке поднялась на четырнадцатый этаж, позвонила в дверь.
– Кто там? – раздался глухой бас с той стороны. Сердце у Эли упало.
Открыл дверь джигит в трениках и с голым гладким брюхом, которое оказалось у Эли почти перед носом – джигит был ростом под метр девяносто.
– Ты кто? – сурово спросил джигит.
– А где Сирожиддин? – в ужасе спросила Эля.
– Я Сирожиддин, – ответил джигит, и тут Эля поняла, что усы у джигита довольно-таки прозрачные, румянец – нежный, а подбородок не выбритый, а еще девичий.
– Боже, – ахнула Эля, – а Нахимджон сказал, что ты школьник… Я подумала, ты вот такой… – Она показала ладонью чуть выше метра от пола.
– В сердце Нахимджона, – горько сказал джигит, – я вот такой, – и показал ладонями что-то с Варвару размером. – Заходи. Это ведь его куртка, да?

Через полтора часа, дозвонившись Анечке, а потом еще Мике, чтобы сегодня ее не ждали, Эля взяла не слишком туго набитую спортивную сумку с вещами старшего Хайруллоевича, красное пальто в другую руку и пошла к лифту. За ней следом шел младший Хайруллоевич с заслуженным походным рюкзаком за спиной и прижатым к груди ноутбуком. Ключи бросили в почтовый ящик. Умная Эличка  в шоке от происходящего молчала. Все бы ничего, и младший Хайруллоевич производил впечатление не то чтобы отморозка, что вполне бывает даже с нормальными семейными детьми в этом жеребячьем возрасте. Да вот только умная Эличка  отлично помнила, что их с Аней квартирохозяйка была на всю голову упоротая фофудьеносица и строго следила за этнической и моральной чистотой постоялиц. Ивана удалось вписать на более-менее постоянной основе только потому, что Эля написала очень формальное заявление об отсутствии возражений, а главное, сам Иван имел очень успокаивающий для хозяйки экстерьер: пшеничная бородка, белые брови, серые глаза.
В каком качестве продать хозяйке присутствие в квартире Сирожиддина, идей у Эли не было никаких. А здешний квартирохозяин уже неделю как наведывался ежедневно и сильно поощрял тинейджера-переростка к отбытию, а также намекал на изъятие в качестве оплаты долга материальных ценностей, а именно ноутбука, за который Сирожиддин собирался биться до последнего.

В Элину квартиру они вошли без проблем (но умная Эличка  не велела расслабляться – любая из соседок, старых приятельниц хозяйки, могла стукнуть о присутствии «неруси» в любую секунду). Анечка увела Сирожиддина жрать и собеседовать, Эля вытащила с антресолей и посередине комнаты надула электронасосом боевой гостевой матрас, застелила постель, вытащила с полки гостевое же полотенце и пригорюнилась. Она и песика-то заводить в Москве не решалась. А тут, закуси меня пчела, подросток.
Хлопнула входная дверь, Эля подпрыгнула на полметра, но услышала рокочущий Ванькин голос и успокоилась.

Наконец сытый-мытый и отсобеседованный Сирожиддин тихо уплелся спать, а Аня, Ваня и Эля сели держать совет на кухне. Иван решительно расставил стаканы для тяжелого бухла, натрусил в каждый льда из морозилки и плеснул недопитого в прошлый раз виски.
Анечка открыла свой молескин и нахмурилась.
– До шестнадцати – год и два месяца.
Эля тихо застонала и замахнула большой глоток.
– Основной интерес, как говорит, программирование игр, Ваня завтра погоняет его вечером, что он там имеет в виду под программированием, как по мне, ребенок знает слова лучше, чем если бы просто пырил видосики. Успеваемость – хорошо по техническим наукам включая химию, тройбаны по всей гуманитарной части, хуже всего по истории и обществознанию, но я подозреваю, что там с учителем какой-то рамс.
– Во, со школой что-то можно сделать? – спохватилась Эля. – Ездить же немыслимо туда по утрам каждый день.
– А он не там учится, где они с братом жили, а возле метро «Университет», – обрадовала Аня. – Я поспрашиваю девчонок в нашей профгруппе, может, там кто работает знакомый. Перевести нельзя, это должен родитель или опекун делать. Вообще, не дай бог школа прознает, что парень ничей, его вышибут в опеку одним движением, им все эти риски не уперлись никуда.
– К универу-то я могу возить, – задумчиво сказал Иван, – мне, конечно, так рано не надо, но я мог бы в зал ходить с утра…
– Ну не к самой школе, – уточнила Анечка. – Кто-нибудь стукнет, что парня каждое утро высаживает непохожий на него мужик, – и кабзда, полетит сигнал по трубам.
– Ой, да, – поежился Иван, – мне самому тогда будет весело.
– Да-да, – беспощадно согласилась Аня, – минобраз такого не простит.
Эля стукнула себя стаканом по зубам, больно зацепив верхнюю губу, но справилась и все-таки отхлебнула.
– Прописка у чувака новомосковская, постоянная, – продолжила Аня, – в душе не чаю, насколько надежная, но в московской базе, в поликлинике, на школьном сайте – везде он отражается как нормальный прописанный гражданин, всё как положено. Сиротские на него не оформлены, свидетельств о смерти родни никаких нет, говорит, что и у брата не было ничего. Вообще говорит, что они там свалили из-под какого-то криминала чуть ли не пешком через границы. Пока не пойму, правда ли, нет. Он что-то юлит, но в таких раскладах не грешно. Дня за три я картину более-менее составлю, пока не могу точно сказать.
Она посмотрела на Элю, осторожно положила молескин на стол, встала, подошла совсем близко, прижала Элину голову к своему животу и медленно стала покачивать.
– Набери ей, Вань, воды с пеной. В шоке наша звезда.
– Да кто бы не охуел-то от такого, – пожал плечами Иван и встал, – и сама ложись, я с плошками разберусь. День завтра тоже будет не простой.
Эля обняла Аню, помычала ей в теплый живот – не орать же в голос, в самом-то деле, допила вискарь, закусила ватрушкой и побрела в ванную. В ванне гремел о дно поток воды и шуршала поднимающаяся пена. Эля тщательно заперлась, побросала с себя одежду на пол, медленно, как старая бабка, залезла в ванну и уселась.
Покажите мне хоть кино, раз такое дело.
И она нисколько не удивилась, когда кино, в полном соответствии с запросом, включилось.

Дав мне едва ли двадцать минут на помыться и переодеться, Ры торопит меня вниз.
– Пошли, пошли. – Он тащит меня вприпрыжку по коридорам лоцманского дома и вталкивает в самую большую его комнату – зал переговоров. Вталкивает не грубо, пропихивает бочком сквозь ряд широких спин. Оглядываюсь, вижу ряды встревоженных, угрюмых лиц.
– Где Эрик? – спрашиваю я у Ры.
– На верфи, с Колумом.
Он оставляет меня возле большого овального стола, всегда стоящего посередине этой комнаты, а сейчас окруженного толпой, и куда-то исчезает. На столе стоят Кос и Мба, оба внимательно смотрят в сторону северо-востока. В комнате очень тихо. На противоположной стороне стола я вижу Шторм и обнимающего ее левой рукой Одноглазого. Она внимательно смотрит на Братьев, стоящих на столе, а вот Одноглазый замечает меня и быстро улыбается. Я осторожно оглядываюсь, чтобы понять, где Локи. Ее не видно.
– Им спустили трап, – говорит Кос.
Коса и Мба отличить легко. Это вот Ры и Рри я всегда путала, да кто их не путал, пока они рядом были? Кос всегда в белой косынке, а у Мба золотые серьги в обоих ушах. Они редко со мной общались – когда не в плавании, так в лоцманском доме, а на верфь ездят редко. На обоих очень простые матросские сапоги, и я вспоминаю, что обувь им уже много лет шьют чохом на всех, по общей мерке, где-то на Втором Юге и привозят большими связками. А отличают ли они сапоги или утром берут какой придется – не задумывалась никогда. Я к Братьям привыкла, иногда только замечаю, что свежие люди чему-то удивляются. Например, имена у них, строго говоря, и не имена вовсе, а они сами как-то научились друг друга различать еще в колыбели. Ну а остальным пришлось принять как есть. Например, Кос – он, скорее, Кхх, а Гиль – Глл, а мы уж произносим, как умеем.
Люди стоят и молчат. Всем понятно, в чем дело. Кто-то из Братьев находится в месте, где сейчас происходит что-то важное. Видимо, предстоят разговоры, иначе на возвышение выбрался бы только один, а так они разделят реплики на двоих, чтобы успевать дышать. Наверняка на верфи точно так же парочка стоит на каком-нибудь бимсе, а вся верфь толпится вокруг и слушает. В предыдущие случаи, когда видела, как они рассказывают, я была именно на Колумовой верфи.
Молчание длится долго. Кто-то переминается с ноги на ногу, кто-то вздыхает, кто-то покашливает в кулак. Если кто-то из Братьев сейчас лезет по трапу, то что это, черт возьми, за трап?
– Приветствую на борту авианосного судна «Бугенвелл»! – произносит Кос. – Позвольте убедиться в отсутствии у вас оружия и взрывчатых объектов.
– Пожалуйста, – с ленивой растяжечкой отвечает Мба.
– Проследуйте за мной, – каркает через некоторое время Кос.
Я переминаюсь с ноги на ногу. Кос повторяет имена каких-то незнакомых и неинтересных мне людей, которые представляются тому из гоп-компании, кто поехал знакомиться. Интересно, понимают ли эти люди, с каким количеством народу они сейчас разговаривают? И, кстати, судя по всему, они обращаются к двоим. Ребята не ходят по двое там, где можно обойтись одной парой глаз и ушей. Кто там второй?
– Мэм, позвольте вопрос, – тем временем говорит Кос, – это у вас протезы?
А-а, так вот где Локи. Я невольно поеживаюсь. Если Локи поехала на переговоры, это ничего хорошего не сулит.
– На данный момент – да, – холодно отвечает Мба, – в долгой перспективе это регенерационные контейнеры.
Двое мужчин рядом со мной переглядываются. Вопрос им понятен, ответ – нет.
– Присаживайтесь.
– Спасибо, но есть небольшая формальность. Наш разговор касается всех людей, находящихся у вас на борту. У вас только команда или присутствуют не подчиняющиеся вам группы? Ученые, пассажиры, десант?
– Нет, я капитан для всех, кто находится на «Бугенвелле», и мое слово – приказ для всех семисот человек.
– Это радует. Однако мы были бы вам чрезвычайно обязаны, если бы при нашем разговоре присутствовали представители всех основных подразделений.
– Не думаю, что это необходимо.
– Вы опасаетесь, что принимаемые вами решения могут вызвать у команды недовольство?
Повисает пауза.
– Нет, не опасаюсь.
– Тогда не совсем понятно, каковы ваши возражения.
– Чисто дисциплинарные.
– Нас вполне устроит, если это будут руководители подразделений, а не рядовой состав.
– Этого не будет.
– Что же, в таком случае возвращение вашего пилота придется отложить.
– Он жив?
– Жив, ему оказана помощь, и на данный момент опасности для его жизни нет. Мы не можем достоверно сказать, как быстро и насколько сохранным он очнется, но он дышит, и сердцебиение ровное.

– Они отошли и о чем-то совещаются, – говорит Кос, щурясь, словно против солнца, хотя в комнате ровное, не бликующее освещение. Через некоторое время вздыхает и продолжает: – Как быстро вы готовы вернуть нашего человека?
– Это зависит от того, к чему мы придем. Либо его привезут сюда сразу после окончания нашей беседы, либо, если вы будете продолжать двигаться тем же курсом, его вынесут на эстакаду Моста и оставят там. Нет смысла таскать тяжело раненного человека туда-сюда в ветреную погоду.
– Тяжело раненного, вы сказали?
– Как я уже сказала, опасность для жизни устранена, – (тут я гляжу на Шторм и вижу, как она кривится), – но реабилитация будет долгой.
– Сейчас подойдут старший механик и вахтенный офицер. Наш разговор в любом случае записывается.
– Четверых достаточно, – ровно отвечает Мба.
Снова молчание.
– Кофе, иные напитки? – спрашивает Кос.
– Спасибо, нет.

– Итак, – наконец говорит Мба, – начнем. Мы – представители лоцманской группы Моста. Я Локи Навиген; со мной мой деверь, Гиль Навиген. Мы прибыли не столько на переговоры, сколько с разъяснениями. Первое. Да, сейчас вы находитесь не в том пространстве, где действует привычная вам география и отчасти привычная вам физика. При некоторых маневрах в пределах десятка морских миль вы рискуете полностью потерять управляемость реактора. Сейчас прямо здесь такой опасности нет, но свободно маневрировать я бы вам не советовала.
– Откуда вы знаете слово «реактор»? – спрашивает Кос резко изменившимся тоном.
– Слова «физика» и «регенерация» вас не смущали?
– Осторожнее, Виктор, – вполголоса бормочет Кос.
– Второе. В течение ближайших нескольких часов доступ между привычным вам пространством и этим местом исчезнет, причем исчезнет безвозвратно. Я в силах повлиять на то, исчезнет он прямо сейчас, оставив вас с нашей стороны, или после того, как вы аккуратно вернетесь назад обратным курсом.
– Что будет, если… если он исчезнет прямо сейчас?
– Вы останетесь самой мощной военной силой региона. Лоцманы успеют разбежаться, в полновластное владение вы получите вон ту постройку, точнее, как вы, наверное, уже поняли, руины постройки. Обучать вас правилам здешней физики никто не будет. Через несколько лет у вас закончатся ТВЭЛы… Или как они у вас называются? Батарейки для реакторов? Часть команды разбежится, осознав широту горизонта, часть команды погибнет в попытках изучить местность, часть женится на местных уроженках, а самые патриотичные, поняв, что вы лишили их семей, развесят вас на том, что здесь у вас вместо рей. Меня и моего деверя вы, разумеется, можете не отпустить и предать страданию всевозможными способами, но из того, что нам известно, очень немногое вы сможете использовать. Через пару поколений лоцманы придут сюда снова, разберут останки вашего судна на гвозди, и все вернется на круги своя.
– В случае же, если мы отступим…
– Гиль Навиген останется с вами, чтобы убедиться, что вы четко держите курс и не свалитесь ненароком в какое-нибудь третье пространство. Когда вы будете находиться по свою сторону… по свою сторону двери, мы доставим вашего пилота и на том же судне Гиль вернется обратно. После чего вы укажете в вахтенном журнале все, что вам заблагорассудится, включая коллективное отравление грибами, и больше никогда ни с кем из нас не встретитесь.
– Как работает то, чем вы поймали самолет? – быстро говорит Кос.
Мба хмурится и криво улыбается. Улыбка не его, он копирует.
– Боюсь, вам ничего не даст эта информация.
– То есть, – очень-очень медленно говорит Кос, – вы утверждаете, что проход между вашим… и нашим пространствами будет закрыт? Как надолго?
– Навсегда.
– Вы можете это гарантировать?
– Вполне.
– Но, но!.. – вскрикивает Кос и сам себя перебивает: – Нет, Донован, нет.
– Есть ли варианты развития событий, при которых этот проход может появиться снова?
– Нет. У нас погибли люди. Пространства, из которых по нам стреляют, прежде чем разговаривать, мы блокируем безвозвратно. Мы можем себе это позволить.
– А откуда взялся этот проход?
– Был человек, который умеет их создавать.
– Что с ним стало?
– Вышел в отставку. Руководит верфью.
Повисает пауза.
– Если у вас не появляется новых пространств, вы не боитесь закрывать старые?
Мба коротко хмыкает.
– На наш век хватит. И еще на пару веков, пожалуй.
– Понимаю вашу позицию, отступаю, – угрюмо говорит Кос и тут же продолжает другим тоном: – А не могли бы вы оставить… одного? Двух человек? Для исследования? Замолчите, Донован!
– Не думаю, что это имеет смысл. Я не зря спрашивала, есть ли на борту ученые. Они бы стремились остаться и исследовать нас вне зависимости от возможности вернуться. А военный человек должен понимать, что отчеты, которые невозможно передать руководству, ничего не стоят.
– Что станет с вами, если мы вернемся в свое пространство, захватив вас двоих с собой?
В комнате кто-то ахает.
– Я умру от потери крови, довольно быстро, – ровно отвечает Мба, – Гиль Навиген останется в вашем мире. Семье будет его не хватать.
– А что вы насчет этого скажете, молодой человек?
Мба улыбается.
– Нас было двадцать шесть. Если вы увезете меня, нас останется двадцать один. У нашей профессии есть риски, это один из них.
– А лично вы?
– Хотите узнать – проверьте.
Люди рядом со мной ежатся от тона, которым это говорит Мба.
– Не стоит, капитан, – тихо произносит Кос.
– Не стоит, – подтверждает Мба, как эхо.
– Мы уходим, – Кос.

Мба откашливается и какое-то время молчит. Мотает головой, сережки брякают.
– Локи обняла Гиля. Уходит. Идет к трапу. Я ее больше не вижу.
– Пойдемте, молодой человек, – говорит Кос, – поешьте с нами.
– К сожалению, нет, – мягко отвечает Мба, – и тому довольно много причин. Я должен видеть, что моя мать отбыла без помех.
– Ваша мать?
– Приемная. Я должен убедиться.
– Что у нее с руками?
– А, – легко отвечает Мба, – предыдущее правительство распорядилось отрубить ей руки за то, что она выкрала своих детей.
– Вас?
– Нет, родных.
– А как их восстановили?
– М-м, – задумчиво тянет Мба, – последняя представительница… прошлого правительства сделала это. М-м-м. В качестве извинения.
Мне слышно, как Шторм сердито фыркает.
– Кто сейчас у вас правит?
– У нас сейчас нечем править. Мы регулировщики перекрестка, не более.
– Могли бы вы все-таки как-то выйти на контакт с нами?
– Нет, – твердо отвечает Мба, – вы нам не нужны.
– Оно начало поворачивать, – вдруг говорит Кос, моргает, трясет головой и снова смотрит сквозь стену туда, где стоит на чужой палубе Гиль.
– Я пойду проверю … Да, все в порядке, она в лодке. Хорошо. Идемте в рубку, мне нужно будет следить за вашим курсом.

Я тихонько проталкиваюсь назад, к выходу из комнаты. Войны не будет. Эти переговоры бывают разными, иногда в итоге лоцию оставляют вообще открытой, ходи кто хочешь куда хочешь, вот как эти капитаны и негоцианты из разных мест, которых стоит здесь полная комната. Иногда договариваются о лоцманском сопровождении. На моей памяти лоцию закрывают наглухо четвертый раз, и три раза из четырех это были высокие технологии. Они там все задаются. А может быть, наши деревянные корабли наводят их на мысль, что отпора не будет. Я все еще волнуюсь за Гиля. Именно так пропал Соо, его не отдали, когда армада ушла за свой горизонт. Никто даже не пикнул, когда Локи захлопнула лоцию. Я осторожно пробираюсь все ближе и ближе к выходу. Надо перехватить чего-нибудь поесть, пока все еще слушают, и бежать. Мне нужно обратно к предку.

Он конденсируется из темноты и золотистых бликов в одном шаге от меня.
– Привет, Уна Навиген, – говорит он и улыбается.
– Привет, – отвечаю я, вытаскиваю из сумки и кидаю на пол подушку из лоцманского дома. Кладу сумку на пол. Сажусь на подушку.
Предок поднимает брови, исчезает в вихре золотых пылинок и заново собирается сидящим на полу напротив меня.
– Вообще-то ты могла бы попросить, я бы отрастил тебе стул.
– Я не знала, что ты выполняешь просьбы, – хмыкаю я, – ну… и давай я тебя попрошу о чем-нибудь другом, когда понадобится.
Он не отвечает, продолжает улыбаться и разглядывать меня.
– У меня много вопросов, – говорю я.
– О, я надеялся на это. Кстати, я думал, что ты вернешься раньше.
– Братья попросили помочь с ранеными. Шторм и Эрик сорвались срочно перерисовывать кучу изменившихся лоций, несколько кораблей застряли, рук не хватает… как обычно. Я не очень люблю со всеми этими делами возиться… Но было правда надо. – Я ловлю себя на том, что начала оправдываться, и чувствую укол злости. Еще и тут объясняться, да что же это такое.
– О, кстати. Зачем в этот-то раз твоя мама сожгла энергоузел?
– Что?
– Тьфу. – Он хмурится. – Она блокирует направления самым варварским из всех возможных методов. Что конкретно она сделала, не так важно. Скажи зачем?
Я молча смотрю на него и размышляю. А ведь действительно. Откуда ему знать, что происходит прямо сейчас, но не здесь?
– А у тебя обзора нету, что ли?
– Был, конечно, – усмехается предок, – сейчас… частично разбит, частично отключен. Ну ты все равно уже здесь, тебе трудно, что ли, рассказать?
– Из лоции Пятая Арка норд-ост-ост пришел вдогонку за нашим высокотехнологичный корабль. Здоровый такой, металлический. С самолетами.
– А, вот откуда оно прилетело, – кивает предок, – понял. Твой брат еще не умеет ставить на лоции фиксацию доступа?
Я молчу.
– Ну скажи ему, впредь пусть обдумает, как обозначить на карте, что свободный проход по лоции должен работать не для всех подряд, а только для мостовитян, – с досадой говорит предок и вдруг отворачивается, словно слушает кого-то, и морщится. – Я думаю, ему достаточно саму мысль подбросить, он сообразит как. Парень не дурак.
Он смотрит на меня и снова улыбается.
– Ты понимаешь, мне больно, когда она это делает. И физически больно. И жалко ее саму.
– А что ей сделается? – фыркаю я. – При желании она может постепенно тут вообще все доломать. Шторм ей показывает, куда наливать, от Моста отваливается кусок, новая лоция закрывается.
– А насколько у нее регенерировали руки? – спрашивает предок.
– Не знаю.
– Ну сколько осталось прозрачного? Кости внутри уже есть или по-прежнему только кровь? По уму за столько лет должно все восстановиться давным-давно, а они регенерируют слишком медленно. Слишком.
– Откуда мне знать? Я ее не разглядываю.
Предок молчит и больше не улыбается.
– Расскажи мне о ней вообще. Что ты о ней знаешь.
– Ничего.
Предок молчит, хмурится, разглядывая меня. Глухая темнота вокруг нас кажется огромным гулким пустым пространством, хотя я точно знаю, что могу коснуться обеих стен коридора, просто одновременно подняв руки.
– Начни с самого начала. Ну согласись, что человек, который медленно, но верно меня разрушает, мне крайне интересен и это естественно?
– Так ты и есть Мост?
– М-м. Не совсем. Я был человеком, но теперь я – и слепок человека, и интерфейс… инструмент Моста. Сам Мост не сможет с тобой общаться, у него нет рта, он не знает языка. Он подбирает из записей кого-то, кто сможет разговаривать с живым человеком наиболее понятно для обоих. Но я – его часть. И мне тоже больно.
Хех. В полку людей, у которых есть вопросы к Локи, прибыло. Ну, людей ли? Впрочем, какая разница, пусть встает в очередь.
Вздыхаю.
– Откуда отец ее притащил, никто не знает. Колум как-то обмолвился при мне, что дед ему сказал, что отец ее не привел, а собрал из отдельных частей других людей. Она не человек.
– Почему?
– Ну потому, что на Мосту проливали кровь множества людей и ничего похожего не случалось, – сердито говорю я. – Она вроде бы была добра с Братьями… Ты знаешь Братьев?
– Твоих младших дядек? – серьезно спрашивает предок. – Знаю, конечно.
– В общем, они ее любят. И слушаются. Эрик говорит, когда меня еще не было и когда я только родилась, она была нормальная мама, только он тоже три года писался потом, после того как нас украли у короля.
– Ты сама что-нибудь помнишь?
Меня передергивает.
– Нет. Мне иногда снится… что-то, но это просто сны. Нас растила Алкеста, ну и Братья нянчились, конечно. – Я чувствую, как воспоминание позволяет немного разжать зубы, и перестаю дрожать. Лмм, Лмм, я найду тебя, найду, ты жив.
– Сейчас твоя мама где живет? С кем дружит? Есть ли у нее мужчина?
– Дружит она с принцессой, про мужчину ничего не знаю, то есть понятно, что к ней и моряки ходят, и всякие приезжие, но я понятия не имею, спит она с кем-нибудь или нет. Живет в лоцманском доме. Я там редко бываю.
– Как получилось, что она стала командовать всеми?..
– А. Когда маги ушли, их мертвые остались лежать… С гранд-мага сняли гемму, которая пропала вместе с королем. Брать ее наследник отказался и отдал Локи, для Эрика. Она надевать ее на него тоже не стала, сказала, сам решит, когда вырастет. Ну и все знали, что гемма у нее. Когда наследника убили, Шторм от его геммы тоже отказалась, и ее отослали на Второй Юг, в Магдалинику, его семье. Я так думаю, на память, они там хорошо живут и назад не хотят. Вроде бы.
– Это я тоже все знаю.
– Ну и вот. Братья и так ее слушались, а люди приезжают, спрашивают, что делать, где встать, где воду накачать – вода-то пресная была сначала всего в двух колодцах, это потом Шторм что-то починила, – ну а Братья каждый раз говорят: «Мы у Локи спросим», – да еще гемма королевская так и лежит у нее, ну и вот. Колум ей сказал – работай. Я слышала. Вот она и… работает.
– А кроме работы?
– Да не знаю я!
Предок качает головой.
– Ну я понял, что хотел.
– А ты знаешь, кто убил Брана Навигена? – спрашиваю я с надеждой. Он замирает.

Изумление или нерешительность не отражаются у него на лице, как это бывает у живых людей. Он просто превращается в неподвижную картинку, даже отдельные искорки, летавшие вокруг его головы, останавливаются. Любопытно.
Он моргает и криво улыбается.
– Если совсем честно, его убил я, – говорит предок.

От воплей с кухни Эля подпрыгнула на кровати. Орала Анечка. Уже вылетев из комнаты, с огромным облегчением Эля поняла, что Аня вопит не в ужасе, а в гневе, но скорости не сбавила. Из ванной что-то невнятное орал Иван.
Аня и Сирожиддин обернулись на Элю, влетевшую в кухню.
– Блядь, – сказала Аня совершенно обычным голосом, – извини, батыр-апа. Разбудила? А ты молчи! – рявкнула она. – Молчи пока!
– Что здесь происходит?
– Он мне сказал, что Ванька на мне не женился из-за того, что я шалава работающая, и что это все доказывает!
Эля набрала в грудь воздуха, но в спину ее пихнуло чем-то мокрым. Она посторонилась, в кухню ввалился завернутый в полотенце Ваня, с бороды и бровей которого капала вода.
– Что-что ты сказал?.. – в самом нижнем регистре прорычал он.
Сирожиддин вскочил, едва не опрокинув стол, и что-то забормотал.
– Да нет, Вань, – деловито уточнила Аня, – убивать его не надо, я его щас сама убью. Иди мойся.
Иван подошел к Ане, громко чмокнул ее в щеку, величественно повел мокрой рукой в сторону Сирожиддина.
– Кишки по сумкам раскладывать меня позовешь, сама тяжести не таскай! – повернулся и ушел обратно в душ.
– Вдвоем разложим, чего там, али я топор держать не умею, – вслед ему сказала Эля и перевела взгляд на Сирожиддина.
– Ну а чо? – развел тот руками. – Ты вон вообще без мужика живешь, понятно, что тебе обидно это слышать.
Аня и Эля переглянулись.
Сирожиддин вдруг испугался.
– Эй, ну я не хотел обидеть-то. Я правду же сказал.
– По обществознанию трояк. С натяжкой, – поясняющим тоном выдала Аня. – И по истории он же.
– Туфта ваще обществознание потому что, – буркнул Сирожиддин.
– Обществознание, – мягко сказала Аня, – это как изучение оболочек. Ты в какой оболочке работаешь – в которой тебя чаще молодцом называют или которая с большим количеством программ совместима и в Интернет выходит?
Сирожиддин повел руками, показывая, что вопрос тупой и ответ очевиден.
– А в голову инсталлировал что? Это ж твоя голова, замене не подлежит, тебе в нее еще профпакеты накатывать, тебе этой головой себе место под солнцем расчищать.
– При чем тут программы-то? Женщине надо рожать, это же по природе все, – фыркнул Сирожиддин, – а вы тут…
– Эль, он тесто-то завел, – меж тем сообщила Аня, – а вот на стоять и печь уже сорвался. Ты пока начни, ладно?
Эля фыркнула, но пошла к плите и изучила вопрос. Теста на оладьи Сирожиддин и впрямь намесил, а вот сковороду надо доставать.
За ее спиной Аня что-то втирала Сирожиддину о разнице жизни в мегаполисе и на селе, но Эля вдруг подняла ложку, которой собиралась наливать тесто.
– Стопэ, стопэ, подождите. Сирожиддин, я у тебя шрам на брюхе видела – он же у тебя от аппендицита?
– Ага, – осторожно сообщил тот, расправляя майку.
– Так все, камрад, тебе «по природе» как аргумент использовать нельзя.
Аня заржала.
– Почему нельзя? – возмутился Сирожиддин. – Кто природу отменил?
– Ща Анечка тебе расскажет почему, по правилам. А я тебе понятно объясню: «по природе» тебя уже нет, ты «по природе» умер от аппендицита. А если ты еще живой, то не по природе, а по цивилизации, которая с медициной, и если хочешь играть дальше, играй по этим правилам. Это разные пакеты, паприроде и покультуре. Нельзя смешивать. Доходчиво?
Оладьи начали скворчать, Эля поправила одну лопаткой.
– Мы здесь живем по правилам команды, – серьезно сказала Аня. – В команде каждый делает ту работу, которая ему удается лучше других, а также ту, до которой у остальных пока руки не дошли. И без разницы, у кого чего в трусах.
– Эля вон вообще спала, – буркнул Сирожиддин.
– Эля должна выспаться, потому что она будет работать с десяти до девяти и почти без перерывов. А если она будет работать плохо, то не сможет снимать жилье и покупать жратву себе и еще кое-кому. Подготовка к работе – тоже дело. Вот ты учишься. Это подготовка к работе. Все относимся серьезно.
Умная Эличка  велела Эле заткнуться и жарить оладьи. Аня профессионал, вкрутит постепенно все, что нужно. Но отоварить сковородкой по наглой усатой морде все равно хотелось.
– Кстати, заберешь у меня половину уборки на завтра, – буркнула она.
– А че это? – вскинулся Сирожиддин, безошибочно поняв, куда катится бочка.
– А то, что ползавтрака я делаю.
– Девушки, бумагу все подписали? – влез чистенький и умытый Иван, неся из чулана банку морошкового варенья.
– Какую бумагу? – удивилась Эля.
– Да вон, на холодильнике на магнитах висит. Сирожиддин, шевели отростками, чашки, вилки, тарелки, сметана.
Эля покосилась в сторону холодильника. Сирожиддин покорно полез за сметаной, бумага повернулась к Эле вместе с дверкой.
«Я, Иван Сергеевич Тамицын, прошу разрешить временное проживание несовершеннолетнего гражданина РФ… в связи с подготовкой к математической олимпиаде МГУ… по причине неверно указанного полового состава школьников… Проживающие в квартире Криницына А. Н. и Краснослободцева Э. П. не возражают…»
Эля заржала. В прошлом году именно по этой причине – на двенадцать четырехместных комнат приехало двадцать три девчонки и двадцать пять мальчишек – у нее в комнате две недели ночевал белобрысый архангельский школьник. Только сама она была у родителей и юношу застала уже прощально пьющим чай на кухне. Комнату тот вылизал до последнего закоулочка, только в шкафах остался фирменный Элин срач – парень явно даже не открывал дверцы.
– Погоди, Вань, так олимпиада-то не сейчас?
– Так я ж пишу – в связи с подготовкой. Лист пригласительный я ему нарисую, главное, чтоб правда не приперся, завалит же.
– А что даты нет? – привычно выделила важное умная Эличка .
– Так нарочно. Хозяйке скажем, что забыли, что тип вчера приехал. А пока пусть бумага лежит от греха, кто стукнет – а у нас в любой момент объяснительная.
Эля высыпала в миску на столе первую порцию оладий и быстро разлила тесто по горячей сковороде.
– Вот бы его вечером на машине тоже завозить, сцыкотно, что бабки его из окон днем срисуют, – деловито сказала Аня, обмазывая оладью морошковым вареньем.
Так-то да, по утрам Ваня с Сирожиддином спускались на лифте вниз прямо на парковку и уезжали на Ванькином голубеньком «матизе». А из школы Сирожиддин приходил пешком от метро и топал через двор.
– Ну я бы рад, – с досадой сказал Ваня, – но маршрут не бьется.
– Да сколько раз говорили, – фыркнула Эля, переворачивая оладьи на сковороде, – хоть в продленку его отдавай.
– К маме на работу, – проворчала Аня и хмыкнула. – А у тебя же, блин, все равно пропуска…
– Пропуска, – согласилась Эля, – пропуска-то пропуска… Попробую потолковать с Микой, может, нарисует ему пропуск как уборщику… или эникейщику. На четверть ставки.
– По закону-то можно, четырнадцать есть, – деловито сказала Аня и пихнула Сирожиддина: – Иди пока чай разливай.
– А когда он уроки делать будет?
– Там и сделает, – буркнула Аня. – У меня вон на работе четвероклашка один каждый день сидит, отлично все делает.
Эля подумала и кивнула. Сирожиддин зыркнул на них по очереди и сделал вид, что происходящее его не касается. Иван почесал нос и вдруг сообразил:
– Тогда ежедневные закупки я обратно себе заберу, вы же хрен знает во сколько оба приезжать будете.

Мика решил запрос в традиционном Микином духе – виртуозно. Один звонок – и несовершеннолетний гражданин РФ с московской пропиской стал ассистентом в дружественной серверной этажом выше с какой-то очень скромной, но настоящей зарплатой.
– Трудовую оформят, у Сутягина эйчарша нормальная.
– Его там не заездят? Уроки-то делать надо, – непроизвольно закудахтала Эля и вдруг сама рассмеялась.
Мика не снизошел ответить, перевел разговор на дела, и полчаса спустя Эля вылетела от него злая, как сатана, – требования по пешеходной и велосипедной проходимости не бились с требованиями по озеленению, а те – с безопасностью подземных коммуникаций, и проектировать это вот все было как стоять на одной ноге и сосать палец другой, одновременно показывая фигушку себе в жопу: то есть выглядит-то эротично, но ткни – и повалится.
Сирожиддин приступил к работе на следующий же день, и, по донесениям Влада, который ходил с айтишниками курить и обсуждать политику, все были счастливы – коридорную уборщицу в серверную не пускали, боялись, а Сирожиддин в их терминологии «инструкцию держал надежно». Пару дней спустя, когда обычный хлам кончился, его научили пылесосить внутренние вентиляторы и протирать какие-то тонкие штуки, тут уже Эля потеряла нить и махнула рукой.
Ребят она, в отличие от Мики, в полный курс дела вводить не стала, а зря. Пару недель никто никак не комментировал ситуацию, а потом бухнуло по-взрослому. Все сидели в переговорке со включенным проектором, гоняли перед показом заказчику Славкин проект, Мике кто-то позвонил, он буркнул: «Пейте чай, это минут на пять, не меньше», – и вылетел в коридор. Элю кто-то пихнул, она выглянула из своих расчетов, перед ней стояла чашка, на блюдце лежал кусок вчерашнего пирога, Влад пододвинул ей сахарницу, а Славка, сидя напротив, глядел на нее задумчиво.
Эля взяла сахарницу, Славка протянул стакан с ложками и вдруг спросил:
– Эльвира Петровна, матушка, ты извини, но не могу, любопытно. Ты с Сережкой-то… того… Спишь? Как он?
Эля, даже не дернувшись, закатила глаза к потолку и промурлыкала:
– С какой целью интересуешься? Отбить хочешь?..
Но, вместо того чтобы одобрительно зафыркать, как это бывало обычно, когда Эля дергала Славку за слишком длинный нос, народ в комнате замер и даже, кажется, перестал дышать. Эля насторожилась и вдруг чуть не выронила ложку.
– Славка, – сказала она ошеломленно, – ты же про Микиного Серегу щас спросил? Про белобрысого?
В Славкиных глазах мелькнул ужас, он быстро поставил стакан с ложками на стол возле Элиного ноута и отодвинулся.
– Ну… Э-э…
– А я предупреждал, – прогудел Влад.
Эля отодвинула стул и встала, сжав ложку, как режущий инструмент. Славка отъехал от стола спиной вперед еще на полметра, видимо, радуясь, что стол между ними.
Эля оценила расстояние, общий расклад, заваленность стола ценной техникой и количество ценных же проводов на полу, решила, что обойдется устным внушением, и аккуратно положила ложку на стол.
– Славик, – сказала она мягко, – я понимаю, что вы в один сортир все ходите, всё уже успели посравнивать и у Сирожиддина, скорее всего, хуй длиннее твоего. Но за него же дадут больше, чем он весит. Что за идеи насчет ебать детей?
– Ну всем же интересно, почему он каждый день с тобой уезжает, – подал голос Петро. – Хотя мы версию про секс рассматривали в основном не всерьез.
Эля вздохнула и села.
Телефон тренькнул.
Личная мессага от Влада: «эля, побойся бога!!! у сережки длиннее, чем весь славка, но зачем же славке об этом принародно говорить? ему же жить дальше!»
– Прикиньте, – сказала Эля, – вот вы такие любите котиков. А у вас дружбан в больнице, а у дружбана в квартире остался дог. Во-от такой дожище. И вы такие: «Мама дорогая, придется нянчиться». Только он еще и говорящий…
«Нет, хрень какая-то», – подумала она про себя. Сирожиддин, конечно, та еще зверюга, но не собачка. Да и вообще надо разрядить обстановку.
Она сильно, широко потянулась и улыбнулась.
– Хотя, Слав, в чем-то ты прав. Ткни в календарь напомнить мне эту идею лет через десять.
Петро хрюкнул. Славка выдохнул и заметно попустился.
– А напомню.
– Забились. Главное, Сереге не говорите, когда приедет, а то еще передумает жениться.
– А он думает? – взволновались вокруг.
– А ты бы не думал на его месте? – промурлыкала Эля.
– Я бы не думал, – твердо сказал Влад, – я бы уже женился!
Короче, проржались и сменили тему.
Вскоре Эля заметила, как Петр что-то втолковывает Сирожиддину, тыкая пальцем в его ноутбук. Потом раз за разом оказывалось, что от конторских пицц отложено в одноразовую тарелку по куску «для младого», а переустанавливать проектор на потолке Сирожиддина позвали «как самого длинного в доступе». Он реально со стремянки доставал до потолка, а уж держать перфоратор Славка его научил в два счета.

– Видишь ли, – грустно говорит предок, – именно поэтому я тебя и не впускаю. Процедура копирования личности очень тяжелая. В чем-то это даже не копирование, а перенос. Большинство просто не переживает.
– Но его нашли возле дома! – говорю я, почти не слыша собственного голоса.
– Я… я удивлен, – говорит предок, и по его голосу кажется, что он не только удивлен, но и очень опечален, – я не думал… что его так надолго хватит. Вообще, я предполагал, что его зарежут шпики сразу на выходе отсюда, за ним же к этому времени постоянно таскался хвост.
– Нет. Он был цел, просто лежал на пороге мертвый.
– Спасибо, Уна, – говорит предок.
Я смотрю на него с недоумением.
– У меня не было этой информации, – поясняет предок. – А… твоя семья… Кого они винили?
– Дед вроде как считал, что отца магически допросили и бросили выпотрошенного, но кто конкретно? Кажется, при мне эту тему не обсуждали никогда.
– И не то чтобы он сильно ошибался, – бурчит предок.
– Но зачем ты это сделал?
Он смотрит на меня и молчит. Замирает. Я уже знаю, что это значит. Когда он перестает двигаться и превращается в статичную картинку, он думает. Иногда это происходит так быстро, что трудно заметить. Но сейчас я замечаю.
– Другого способа спасти и Мост, и вас не было, – говорит предок, – но это все прошлое. И все равно не помогло. Почти не помогло.
«Одно дело, когда у тебя отца убили враги, – думаю я, – а другое, когда он сам убился… Ради, блин, великой цели. Ну что ж, ладно, ладно, я что так, что так его не помню».
– Знаешь, – примирительно говорю я, – не так уж это и интересно. Проехали. Я вообще-то по другому поводу пришла.
Он почти не задерживается с реакцией, так, едва-едва меняется выражение глаз, и вот он весь показывает, как он меня слушает. Но обиделся. Надо было броситься бить его с криком «за папочку!»? Или лечь и зарыдать? Ну, последнее я всегда успею, а бежать в гневе туда, откуда люди выходят выпотрошенными на голову, – ой нет, спасибо.
– Давай лучше о том, куда ты меня отправил, – говорю я, – ты же видел, что там со мной было?
– Конечно, нет, – отвечает он, – я могу только предполагать. Это крайне низкотехнологичная местность. Я сделал тебе контур понимания языка и э-э… уместности, ну а дальше что ты на этой экскурсии встретила – то только твое.
– Экскурсии? – ахаю я.
– Низкотехнологичные общества жестоки, – пожимает предок плечами, – но тебя все там должны были воспринимать как свою, разве не так?
– Да так, – соглашаюсь я, – но…
– Рассказывай. Ты там что-то сделала, изменила реальность. Что именно?
– Сначала был тот парень… И две девушки. Ну как девушки, на вид мои ровесницы, но одна беременная. А другой парень был с той стороны, – начинаю я.
– С той стороны чего?
– Какая-то расселина. Не овраг, глубже. Шириной ярдов тридцать…
– Ты брось эти морские размеры. В метрах сколько?
– А. Ну… метров, наверное, двадцать пять. Много. А с тем парнем на той стороне – я так поняла, он брат этого парня и беременной девушки, – с ним были все остальные. В основном дети. И они все были очень испуганы.
– И?
– И… и у Цы, ну, у беременной, был лук. И там, на той стороне, лук тоже у одной женщины с малышом. И парни надрали лиан, пытались делать переправу, но им длины не хватало, а лианы хотя и крепкие, но вяжутся… так себе.
– И?
– Ну и я показала. Водяной узел, нормально взяло, мы со своей стороны сделали достаточно длинный конец, и тоненький линёк, чтобы к стреле привязать. И как привязать так, чтобы потом все втащить на нужную сторону. А потом я показала, как сделать страховку. Для маленьких… И для бабушки. Она плохо видит и не хотела вообще переходить… – Я поежилась, вспоминая, как ветер свистел вдоль по ущелью, а ребята перекрикивались, торопя всех отстающих. – Я перешла туда и сказала ей, что они без нее пропадут. И что страховка выдержит.
– А потом?
– Потом мы все перебрались, отвязали все веревки, втащили их на свою сторону, и они ушли. А я споткнулась и выпала на Университетский остров.
– И все? – спрашивает предок.
– Нет. Не все. Между обломками Моста сейчас выросли такие же лианные переходы, только прозрачные. В них самолет врезался.
– Я почувствовал, – кивает предок.
– Слушай, – торопливо говорю я, – скажи, а они спасутся? И где все мужчины? Кто эти люди вообще были?
– Да откуда я знаю, – с досадой говорит предок, – скорее всего, как ты описываешь, это какое-то племя, проигравшее бой за территорию. Спастись – с большой вероятностью спаслись, технологии расходятся быстро, если эти не умели вязать узлы, то и преследователи вряд ли умеют. Главное, что ты теперь знаешь, как построен Мост. Вот так и построен.
– То есть от тебя можно попасть вообще куда угодно? А лоции? А развилки на съездах?..
– Это закрепленные линии, – терпеливо объясняет предок. – Например, ты захочешь не только повидать этих людей снова, но и не мотаться каждый раз через меня. Ты берешь Эрика за руку, приводишь его туда, приводишь обратно, он рисует – и готово, туда можно хоть на телеге ездить, оттуда может кто угодно прийти.
– Например, те, от кого эти люди убегали? – спрашиваю я.
– Точно! – быстро говорит предок. – И тогда твоей матери придется опять блокировать проход самым грубым из возможных способом, потому что остальных никто не знает, а делать избирательную проницаемость твой брат пока не научился.
– Я должна обязательно ходить через тебя? – спрашиваю я.
Он колеблется.
– Теперь нет, – говорит он неохотно, – я бы солгал тебе сейчас, если бы мог. Но лучше через меня. Ты пока не умеешь накладывать защиту, а без нее твои милые ребята зарезали бы тебя еще до того, как ты смогла бы их увидеть. Они очень боятся чужих.
– А ты меня научи.
– Разумеется. Собственно, я просто показывал тебе, что бывает, что понадобится… и какие будут последствия. Совсем контролировать процесс невозможно, но… в общем, ты справилась.
– Слушай, – говорю я вдруг в полной растерянности, – я понимаю, магии нужно учиться, и к магии у всех разные способности… Но почему среди всех магов прошлого поколения никто не занимался вот этим?.. Ту же защиту ставить – это же как было бы хорошо! Йана вон ранили в последний раз, а Одноглазого, говорят, вообще чуть живого привезли…
– Да потому что это же не магия, – сердито говорит предок. – То, что у нас последние полтысячи лет называли магией… Это как у одного ребенка есть фонарик с кнопкой, а у остальных нет, и он щелкает, а остальные ахают. Но сделать новых фонариков, да хоть батареек к ним, никто не умеет. Да даже сообразить, что это сделать можно, никто не додумывается!.. А сюда… кроме твоего отца восемьсот лет не заходил никто. Магия… Нет никакой магии!
Когда нарисованный светом человек говорит вам, что магии не существует, – это сильно. Я не выдерживаю и начинаю смеяться.

– «ВолгаЛаг», – говорит голос «Гвоздя», – вторая после «Миссисипи Призон» орбитальная тюрьма, находилась в Поясе Койпера. Семьдесят пять лет назад все четыре орбитальные тюрьмы были разобраны на отдельные блоки, перемещены и собраны обратно в областях пространства, опасных для эвакуационных кораблей. Тогда же был принят закон о добровольном участии заключенных в защите радужных мостов.
– Стоп, – говорю я вполголоса, вздыхаю, ставлю велотренажер на среднюю передачу и кручу педали дальше.
Значит, эта лайба стоит здесь семьдесят пять лет. Сколько-то из них были действительно опасными. «Гвоздь» наверняка знает только приблизительно, сколько именно атак отбил «ВолгаЛаг». Но вот за одиннадцать лет, пока мы тут торчим все вместе, не произошло ни одного инцидента. Диалоги между кораблями вроде как ведутся…
– А как часто проходят видеоконференции между твоим командованием и «ВолгаЛагом»?
– Последние пять лет видеопереговоры не велись. До тех пор частота стандартная – несколько раз в сутки при нашем спуске с моста, постепенное затухание до ежемесячных встреч в первые два года нашей стоянки.
– А что такое произошло пять лет назад?
– В период с двух до шести лет стоянки увеличение интервалов между созвонами шло постепенно.
– Есть ли доступ к просмотру последней видеоконференции? – спрашиваю я на всякий случай.
– Нет, так же как и ко всем остальным, доступ могут открыть только участники лично.
Ну, это как раз было предсказуемо. А если зайти вот так?
– А есть ли какие-то области данных, закрытые для меня, но открытые для остального рядового состава?
– Таких областей нет, – рапортует «Гвоздь».
Эх, такая гипотеза пропала.
Мимо проходит Лал, старший по камбузу, и трескает меня по плечу.
– Привет, киборг!
– Что-то ты три раза присел – и назад. Кастрюли зовут? – ехидничаю я.
– Да я же вернусь сейчас. Закваску нельзя надолго оставлять без присмотра. А ты, я смотрю, все надеешься мышцу на протезах отрастить?
– Зато ножки у меня надежно стройные, – парирую я, – а попу не качать опасно, разожрусь, мальчики любить не будут!
– Это Маккензи-то мальчик? – фыркает Лал. Сам он немногим младше по живым годам, но модничает. Лицо цвета крепкого кофе чисто выбрито и лоснится, снежно-белые волосы коротко подстрижены и затейливо выбриты по бокам. Красавчик, как ни посмотри.
– Я ему передам, что ты считаешь его девочкой!
– Ой, ой, – пугается Лал, – а вот так не надо. Что ты, вот правда, резкая такая?
– С тебя котлета, – соглашаюсь я.
– Не только резкая, но и меркантильная! – Лал воздевает руки и немедленно становится похож на жреца из какого-то старинного фильма.
– И очень коварная! – добавляю я.
Лал смеется и уходит.
Практически любой человек, которого я могу встретить в этих коридорах, – легкий, общительный и снисходительный к окружающим. Все другие давным-давно лежат в морозилках. Не то чтобы кого-то запихивали туда силком. У всех после пары лет вахты наступает положенное время поспать, и обычаю наперекор идут немногие, я вот на «Гвозде», кроме Маккензи, таких не знаю. Но тонкость в том, что через три-четыре года коллеги решают, кого поднять из пяти-шести, а то и сорока-пятидесяти человек одного профиля. И поднимут тех, по кому скучали.
Это, конечно, не относится к офицерскому составу и мозгоправам. У тех вахта строгая. Дежурит тот, кому положено. Помню, была одна такая – народ смены без нее в карты разыгрывал. Проиграешь – будешь в ее вахту на ногах. Выиграешь – спрячешься в морозилку.
«Сержант Кульд, вам рекомендуется сменить тип нагрузки», – бурчит у меня в виске «Гвоздь». Ну вот. Почему он не измеряет, как у меня трещит голова от этой клятой физики? Чего я сегодня еще не делала? Растяжки. Пойду растягиваться. С час еще подинамлю, потом все-таки придется засесть за работу.
Может быть, я и зря ною. Дошла до интересного – как испытывали первую ернинскую схему подъема на мост, ту самую восьминогую каракатицу. Да, поднимала она лучше, быстрее и больше груза в пересчете на число одномеров. Но сами понимаете. Еще хорошо, что первые испытания проводили на зоне, где от Солнечной системы было проставлено аж четыре радужных моста в одну и ту же систему Тау Кита. Иначе народу на восьминожке было бы весело: спуститься с моста, оглянуться и увидеть, как он догорает.
И я же совершенно перестала понимать, чего Доллар так ругался? Именно проход на восьминожке (хотя и спалил одно окно – назад ее привезли разобранную, следующее окно жечь не стали, конечно), а точнее, вся прорва записей, сделанных наблюдателями и из Солнечной системы, и с борта самой восьминожки, и на финише, – короче, именно эти данные твердо позволили доказать, что окно – не сквозная дырка из точки старта в точку финиша, а у моста есть протяженность и разрушение одной его части не влечет автоматически изменения другой. Хотя технически теперь-то можно было бы попробовать пройти часть моста на восьминожке, потом переключиться на спираль Ё Мун Гэна и посмотреть, что получится… Рано или поздно, думаю, попробуют, яйцеголовые – неуемный народ.
Короче, восьминожка разрушала мост строго за собой, после того как сама уже проходила в безопасное место. В зоне разрушения возникала прорва непонятных эффектов (что там, мне непонятных. Публикация этих данных сопровождается ремарками типа «непротиворечивые трактовки феномена отсутствуют»), а камеры, направленные вперед, показывали тишь да гладь и никаких волнений.
Я бы на месте Доллара Ернина в обе щеки расцеловала за такую гору нетривиальных данных, а он… Ну, может, это был эффект того, из-за чего Ё Мун Гэна выслали, политика? Сейчас поди пойми без историка.
Так-то по делу мне интереснее всего вопрос о том, как исследовался кусок пространства, где начинался прожженный восьминожкой мост Солнце – Тау Кита. Окно исчезло, а что-нибудь – ну хоть что-нибудь, хоть гравивозмущение, хоть магнитное поле, хоть гаек ведро, ну хоть что-то – оставалось? Ничего не пишут, сволочи.
Приходится трясти эту переборку. Сходила к историку, потребовала от него поискать косвенные данные – может, кто-то из наблюдателей и участников эксперимента со стороны Солнечной системы оставил какие-нибудь записки, может, слухи какие-то в базе – раз ты не спишь, так и работай. Историк через пару дней прислал сообщение: «Ничего, продолжаю искать», – а я ковыряюсь в архиве, пока из совершенно открытой базы научных данных не выуживаю публикацию уже знакомой мне долларовской аспирантки «Исследование области пространства после резонансного (?) уничтожения окна Доллара в зоне 17-95-66, орбита Квавара».
Квавар еще какой-то, вообще не помню такой планеты. В статье очень витиевато и с большим количеством таблиц рассказывается, что от схлопнутого окна не осталось ничего и даже определить точку схлопывания точнее, чем несколько сотен метров, не представляется возможным.
Надо успокоить историка. Прошу «Гвоздь» скинуть ему статью и дать отбой поиску и снова иду в качалку, чтобы кого-нибудь не покусать. Во время наружных вахт «ВолгаЛаг» издевательски поблескивает, проходя у меня над головой вместе с дальней сдвоенной звездой. За то время, которое я не сплю, сдвоенная звезда перестала напоминать грушу и разделилась на два ясно различимых светила – мы сместились на своей орбите. А «ВолгаЛаг» смещается вместе с нами. И если бы окно Доллара оставалось действующим, оно тоже было бы где-то рядом.
Украсть катер, да даже одноместный истребитель, невозможно. А просто подпрыгнуть на поверхности, отлететь на центробежной силе и потихонечку уползти к «ВолгаЛагу» на аварийной рулежке скафандра у меня что-то не хватает отчаяния. Ну допустим, кислород я потребляю на 12 процентов медленнее, чем большинство ремонтников, и нормального шестичасового запаса мне хватит на шесть с половиной. Но до «ВолгаЛага» тысячи две километров, разгоняться слишком быстро нельзя – выжгу запас, и чем тормозить? Влететь в тюремный борт со скоростью двести километров в час – мало радости, а если трюхать потихонечку, заведомо не хватит кислорода. Ни уточнять расстояние, ни спрашивать у народа, где бы промыслить лишний кислород, не хочу. «Гвоздь» услышит и с большой вероятностью свистнет о моем интересе тому или той, кто запретил мне поездку к соседям.
Я трачу на ожидание и пассивную разведку три недели. Так-то мне не скучно: читать про восьминожек мне нравится (если не заставлять меня воспроизводить формулу расчета); с Маккензи, Лалом и подругой Лала, Эжени, мы играем в преферанс; опухоль на наружном шраме выложили сначала внутренней обшивкой, а потом точечно залили инертным гелем для уменьшения газопотерь. Жизнь моя, в сущности, неплоха. А когда свободно ползаешь на четвереньках между витками спирали и опухолью там, где человеку с подковками на ступнях пришлось бы жестко фиксироваться на растяжках, – бодрит. Приятно чувствовать себя незаменимой. Проходимость в узких щелях у меня уникальная.
И тут-то все и происходит. Я стою под опорами спирали согнувшись и работаю – вошка здесь обкусает слишком грубо, а убрать надо только самый жесткий хитин по краям трещин, и пусть ровненько нарастает вверх по опоре, ничего страшного. В заушнике кто-то рявкает. Саид.
– Группа, отбой тревоги, – тут же торопливо говорит он, – работаю с Ли.
Ну понятно, адресовал в группу то, что хотел сказать в личку, – бывает. Но народ-то любопытный.
– Чего там?
– Да Ли горелку перестегивает.
– Помочь?
– Саид, Ли, помощь нужна?
– Порядок, порядок, – успокаивающе бормочет Саид. – Порядок отцепа спутал, бывает.
Часть несущих спираль конструкций – из простого инертного металла, без псевдобиологии; иногда приходится таскать с собой плазменную горелку. Баллон, разумеется, тяжелый и, разумеется, норовит отлететь по центробежной силе в условный верх. И есть, разумеется, порядок передвижения баллона: отцепил трос в одном месте, перецепил в другое, убедился, что держит, – и тогда можешь что-то делать со вторым и третьим тросом. Плюс сама горелка, понятное дело, создает реактивную тягу, не то чтобы могучую, но учитывать ее надо. А Ли, видать, спросонья – что он, вторую или третью смену как встал? – чего-то напутал. Так-то на этом чертовом баллоне отлетишь – замучаешься назад возвращаться… И тут я чувствую, как у меня от ужаса сводит мышцы спины. Нет-нет. Я не хочу летать по системе Алголя верхом на стеклолитовом баллоне с горючим газом. Спасибо, нет. Так-то в горелке добрых пять часов бесперебойной работы, можно хорошо разогнаться, и на торможение хватит… и управлять ее соплом удобнее, чем аварийными выхлопами скафандра…
Заканчиваю смену, с трудом встаю на протезы и иду к себе таким шагом, будто пристегнула их в первый раз. Не доходя, сворачиваю и бреду к Маккензи. Надо сразу сказать ему, что я не за сексом – просто не смогу сегодня заснуть одна.
В темноте, вцепившись в храпящего Маккензи обеими руками, я просыпаюсь, рыдая от ужаса. Во сне я перезаряжала горелку. В жизни я никогда не делала этого сама, видела, конечно, много раз. В паз рамы горелки вставляется сменный кислородный блок. Снизу на раме – фиксатор для запасного блока.
Кислородные блоки те же самые, что и в аварийном дыхательном запасе. Незачем было делать разные баллоны для разных целей, хватает разных переходников.
Сменного кислорода к горелке можно примотать хоть пять блоков. Никто не удивится. В каждом сменном блоке два часа дыхания. А травить метан из горелки можно и без огня, тягу он создаст и так.
Маккензи просыпается и обнимает меня. Ничего не спрашивает, просто молча держит. Я плачу, но потом все-таки успокаиваюсь и засыпаю. Не сегодня. Даже не завтра. Спи, спи, Србуи.

Меня везут по коридорам «ВолгаЛага» на обычной грузовой тележке. Сижу, держусь руками за края. Хоть не заставили лечь. Мой скафандр свернули и засунули вниз, в корзину. Еду в полной пассивности и разглядываю стены. Где-то – милый родной металлохитин, где-то – инертный металл, а то и странная ноздреватая керамика. Потолок светится ровным голубоватым светом. Больше разглядывать нечего, тележку толкает человек в костюме биозащиты, рядом второй – такой же.
Один из них бормочет что-то вполголоса, похоже, обсуждает ситуацию по корабельной связи.
Тележка сворачивает. Комната с медицинским оборудованием. За нами герметично закрывается дверь, тележка останавливается, мой возчик отходит и щелкает тумблером на стене. Что-что? А, стерилизация коридора. Что они думают, у нас на «Гвозде» чума, что ли?..
Меня на диво – для такой встречи – неунизительно обследуют. Каждый раз на стене показывают короткий видеоклип, где именно и как именно надо поскрести ватной палочкой. Потом вручают саму палочку. После обрезают мягкий кончик палочки в пробирку, а то место, за которое я бралась руками, – в явно стерилизуемую мусорку. Надевают плотный браслет, который немножко чешется с тыльной стороны запястья и начинает вдруг надуваться, как клещ, – а, это кровь набирают. Дают попить воды. Предлагают воспользоваться туалетом (который, похоже, соберет свою долю анализов сам), помогают сползти с тележки и поудобнее ухватиться так, чтобы сесть на толчок. Вокруг меня мигают, посвистывают и тикают разные приборы, изучающие мою биологию и сопутствующую флору.
В этих милых хлопотах проходит часа полтора, после чего оба волгалаговских медтеха синхронно стаскивают шлемы и снимают комбинезоны.
Это две нестерпимо, неправдоподобно красивые женщины. Одной из них на вид лет сорок, тонкие ниточки седины в рыжих волосах, тени морщинок от улыбки вокруг глаз. Второй едва ли есть восемнадцать. Она чернокожая, остриженная почти наголо, голова на длинной шее – как цветок, губы крупные, да еще и припухлые и чуть потрескавшиеся, как будто она полночи целовалась. Впрочем, может, так и есть, откуда мне знать.
– Секвенирование пусть само заканчивается, – распоряжается девушка, – патогенной флоры не обнаружено, вези ее на релаксацию. Поспит, поест, вымоется, там уже будем решать.
Как, однако, прекрасно. Я-то ожидала, что меня посадят в какую-нибудь свободную камеру, поди есть у них такие, а то и вовсе сразу вышлют обратно.
Рыжая кивает. Вдвоем они в один взмах усаживают меня обратно на тележку, и рыжая везет меня по гулкому и пустому свежестерилизованному коридору куда-то, где дадут поспать и поесть. Я с трудом подавляю истерический смех. Ай да сержант Кульд. Как это тебе удалось не свернуть себе шею?
Рыжая везет тележку по незнакомому типу помещений – двери по обеим сторонам каждые четыре метра, каждая сверху забрана крупной металлической решеткой с мощным фиксатором на стене почти в полуметре от косяка. В самом конце коридора одна из решеток собрана в узкую гармошку, дверь распахнута. Камера. Лежанка, санузел, бархатистые упругие стены. По потолку бегут волны динамического узора. Напротив входной двери – еще одна дверь. В ней ни ручки, ни считывателя – ничего, видимо, открывается она только и исключительно с той стороны.
Рыжая помогает мне пересесть с тележки на лежанку, задумчиво смотрит на санузел и спрашивает:
– Давай я привезу тебе какую-нибудь табуретку? По правилам нельзя, но…
Я не успеваю ответить. Она хватается за висок, хмурится, дико смотрит на меня, тут же отводит взгляд куда-то в пространство и недоверчиво спрашивает в пустоту:
– Да ну?
Молчит. Смотрит в стену, взгляд выражает крайнее изумление.
– Да откуда… Погоди, сейчас спрошу… Как зовут твою мать?
– Которую? – уточняю я.
– Как зовут женщину, которая тебя родила? – выделяя каждый слог, очень четко произносит рыжая красавица.
– Рита Мейснер-Кульд.
– Да нет… – говорит рыжая в пространство. – Хотя погоди, сколько поколений-то уже прошло, может… – Она снова смотрит на меня: – Кем тебе приходится Шуши Сантурян?
– А, – говорю я, – ну да. Она же у вас служила. Да, я ее дочь.
Она отступает на шаг назад, глаза расширяются:
– А что ж ты мне мозги полощешь? Какая еще Рита?
– Я же ЭКО-конструкт. У меня девять матерей, а выносила меня Рита. Ну и родила тоже.
– А отец?
– А зачем? Не было никакого отца.
Она прикрывает рот тыльной стороной ладони, в глазах ужас.
– И… и сколько вас?.. Сколько детей?
– Когда я ложилась в заморозку, нас было пятнадцать человек.
Еще один шаг назад, она почти упирается спиной в стену.
– Пятнадцать дочерей?
– Да нет. Почему дочерей-то? Четверо мальчиков. Артур, Эжен, Мартин и маленький… маленький Вашик, да. Игрек-хромосомой поделиться всегда полно желающих.
Она тяжело вздыхает, глаза снова расфокусируются, рука взлетает к виску – она кого-то слушает. Лицо ее постепенно успокаивается.
– Ну что же… Что же, – выдыхает она после долгой паузы, – добро пожаловать домой, дитя.

Я выбираюсь сначала на темные заброшенные этажи, потом все выше, выше и, наконец, запыхавшись, нахожу незапертый проход через какой-то разрушенный дом на поверхность Моста. Странно, я вроде бы помню, что двумя этажами ниже долго брела, по своим расчетам, с востока на запад, в направлении бухты, а вышла в десяти шагах от внешнего парапета, уж куда восточнее? Ой, всё. Нет, я не буду мысленно представлять свой маршрут, а то меня, кажется, стошнит. Эрик со своей манерой постоянно держать всю карту в голове, наверное, вообще бы в обморок упал. Перед глазами рябят черными пятнами и полосками обратные отображения геометрий, которые чертил светом по темноте предок, объясняя мне механику расхождения и интерференции лоций. Наверное, лоции – уже неправильное слово, очень немногие из них по факту проходимы морем, но других слов у меня нет. Пусть остаются лоции. Слишком много данных, которые пока не утряслись даже в знание, не то что в понимание. Но привычка зубрить и анализировать, анализировать и зубрить снова уже результаты анализа никуда не делась. Спасибо, дядя Колум.
Вот! Вот к кому я пойду в первую очередь. Я оглядываюсь в поисках ближайшего спуска к пристаням. Возьму какой-нибудь ялик и отправлюсь на верфь. Расскажу, что наузнавала. Может, кстати, Колум сообразит, кто этот наш предок, разве что слишком далекий? У деда, я слышала, была родословная на неведомо сколько поколений, но дедова библиотека пропала вместе с домом. Может, Колум ее помнит? Было бы здорово в следующий раз прийти и назвать предка по имени.
Я спускаюсь к деревянному пирсу, который протянулся за быком Моста в глубину бухты. Брать первый попавшийся ялик нельзя. Надо высмотреть лоцманский. Наши, навигеновские, ялики все одинаково выкрашены, все собраны на Колумовой верфи по единой схеме, что там, я могу – при наличии хороших досок и инструментов – сама собрать такой ялик. Конечно, если кто-то будет помогать, ведь часть операций предполагает, что доски надо держать на весу. А вот и он.
Я спускаюсь в лодочку, вытаскиваю из нее и ставлю в уключины весла. Отвязываю конец и, еще стоя, слышу оклик.
На таком же ялике со стороны верфи кто-то гребет… Лодочка заходит в тень Моста, и фигура превращается в черный силуэт на бликующей воде. Ближе… Ближе… Выфь.
– Привет, – говорю я.
– Вылезай, пошли в лоцманский дом, на верфи сейчас не до нас.
У меня падает сердце.
– Колум?
– Жив. Но плох. Шторм там. Сказала Гилю, что ничего поделать не может.
– Шторм не может?
– Слушай, я же не знаю, как это все работает. Но уж, поди, ей обманывать-то ни к чему? Она там сейчас на кухне. Плачет. Ванг у него с ночи сидит.
Я вспоминаю, как страшно похудел Колум за те месяцы, которые прошли со смерти Алкесты, и молча киваю. А ведь я винила его за то, что он сделал ей ребенка. Поди, после стольких лет, как у них ничего не получалось, он и не ожидал, что она может забеременеть? Вообще, даже думать о том, что у немолодых людей что-то такое происходит, отвратительно. Не! Не то чтобы они не должны. Но как-то сразу начинаешь представлять, буэ, кошмар – а с такими вот последствиями… Ох, нет, я ведь даже не сообразила, а на самом-то деле воображаю, как он себя грызет… Ну и вот. Давай, дядя, оставь нас вообще без старших, это ты отлично придумал…
– Эрика надо отпустить, вот я еду, с Четвертого Юга пришла здоровенная делегация, Локи там почти все порешала, но их же и разместить, и неформально с ними посидеть надо, а она тоже не разорвется, – продолжает Выфь. – От тебя, конечно, мы ничего такого не попросим, но хоть будь под рукой.
– Но я тоже… Попрощаться хочу, – с трудом говорю я.
– Да попрощаться, я надеюсь, не вопрос часов, – хмуро бурчит Выфь. – Если увидим, что дело совсем плохо, все же там соберемся, и тебя, конечно, не оставим. Сейчас там и повернуться негде, команда вся тоже под окнами стоит…
Мы молча крепим концы яликов к аккуратно выкрашенным зеленой краской кнехтам, я ловлю себя на том, что наматываю и наматываю оставшийся хвостик, он расползается, я наматываю снова, а Выфь ждет и ничего не говорит.
Он думает: «Держись. Если ты сейчас сорвешься, сорвусь и я, а со мной и все наши».
Я думаю: «Дурак. Что я, не понимаю, что ли?»
Он думает: «Спасибо».
Нет, мы не читаем мысли друг друга, но они мои Братья, а я их сестра, и это немало.
Мы поднимаемся по лестнице, по которой я совсем недавно сбежала, как вдруг Выфь спотыкается. Останавливается, поворачивается ко мне.
– Ему легче. Уснул. Врач говорит, теперь покой – и через недельку будет ходить снова.
– Шторм смотрела? – быстро спрашиваю я.
– Еще нет, скоро посмотрит.
Выфь делает какое-то движение, словно хочет меня обнять, но тормозит посередине, морщится, поворачивается спиной и продолжает подниматься.
Уже совсем возле лоцманского дома я трогаю Выфя за рукав.
– Эрик уехал на верфь?
– Да нет, отбой дали, – вяло говорит Выфь. – Все тихо ждем, Шторм посмотрела, вроде можно выдыхать. Он все равно сейчас спит.
– Хорошо, тогда я к Эрику.
– Добро, – кивает Выфь и, видимо, тут же забывает о том, что я плетусь сзади, ускоряет шаг и ныряет не в парадный, а в один из маленьких боковых входов, едва не стукнув меня по носу дверью.
Брат торчит на своей башне такой же встрепанный, как и Выфь, ну и немудрено. Полирует какую-то линзу от своего телескопа – вот не пойму, какой смысл в этом телескопе, здесь же каждые двести шагов рисунок созвездий меняется? Но мало ли, я вот тоже не то чтобы полезным делом занята.
– Привет, – говорю, – а где у вас лежат данные по закрытым лоциям?
– Как давно закрытым? – уточняет Эрик.
– Конкретно по упавшим вместе с Мостом.
– Эти все стоят в четвертом шкафу в подвале. Здесь. Тебе нужны какие-то конкретные?
Я припоминаю схему, которую нарисовал мне предок.
– Северы, внутренние, кроме самых последних.
Эрик смотрит на меня с интересом.
– А последние – это какие?
– Которые отходили от основной линии совсем уже на берегу, дальние развилки. Вот их не надо.
Эрик задумывается.
– А вот я не уверен, что они отсортированы по последовательности ветвления. Но там, в шкафу, где-то схема была, Шторм нарисовала, когда только планировали, что откуда отламывать.
– О, – радуюсь я, – схема – это вау! На ней же, поди, еще и указано, кто из вас где стоял?
– Вот не помню. Но это тебе кто угодно из Братьев подпишет, ты только копию сама сделай, ладно?
– Ну уж конечно, на документе чиркать не будем.
Эрик улыбается и качает головой. Ну да. Он зануда и предпочитает лишний раз напомнить, чем потом жалеть. Наверное, он прав.

Вечером Рры выгоняет меня из подвала, я ем, не чувствуя вкуса, и падаю спать на первую попавшуюся кровать. Пятьдесят девять северных лоций, из которых тридцать две не подходят – они внешние, то есть выходили на восточную сторону Моста, а Лмм пропал на внутренней стороне. Семь – развилки на суше, тоже можно отложить. Осталось двадцать, по каждой отдельная папка – уровень технологий. Имена и адреса контрагентов. Союзники, недоброжелатели и основные поводы для вящей осторожности. Климат. Что возили туда, что возили оттуда.
Последнее лично мне после колумовской зубрежки говорит больше всего. Я боюсь мест, куда затруднен ввоз лекарств, нот и музыкальных инструментов. У меня волосы на загривке встают дыбом от пометки «Все товары пересчитываются на цену взрослого мужчины, не имеющего профессии». Нет, земного рая нет нигде, и местность, которая продает засушенные цветки для бодрящего напитка, нежнейшую шерсть и фарфор, а покупает световые устройства на солнечных батареях, неоднократно также подавала запрос на «элегантные, необычные пыточные устройства». Но перспектива искать Лмма где-нибудь, где большим спросом пользуются не тронутые кариесом человеческие зубы, меня совсем не радует. Двадцать лоций. О каждой я должна знать все, что можно знать, прежде чем снова спущусь к предку.

В середине второго дня подвального сидения я обнаруживаю, что кто-то принес мне бездымную лампу, кружку какао и корзинку булочек. Вечером я вижу, что пустая кружка и корзинка исчезли. Я поднимаюсь в столовую, Замб ставит передо мной тарелку супа и кладет рядом ложку.
– Колум очнулся. Говорит с трудом, но всех узнает.
– Спасибо.
– Работай, сестра.
Я подпрыгиваю на стуле, но Замб уже ушел с нагруженным подносом к другому столу.
То есть пока я делала то, что мне говорили, и вела себя как зайчик, вся семья во главе с Колумом смотрела на меня так, как будто у них зубы болят. А сейчас, понимаешь, одобрение и всемерная помощь, хотя они даже не знают, чем именно я занята? Серьезно? Нет, где логика?

Я спрашиваю об этом у предка неделю спустя. Он хмыкает.
– Я на их месте тоже обрадовался бы.
– Но в чем именно дело?
– Эмн, – говорит предок. – Ну… представь, у тебя есть… допустим, котенок.
– Допустим…
– Точнее, два котенка. Один из них везде лезет, падает со шкафа, качается на шторах, дразнит собаку и портит твои нитки. Второй сидит на подушке. Или лежит. Или снова сидит. Носом в подушку. Ты о котором из них будешь беспокоиться?
– О втором! – выпаливаю я и осекаюсь.
– Вот ты полезла на шкаф, и они все выдохнули.
Я фыркаю.
– Так, – говорит предок, и между бровями у него залегает нарисованная тонкой светящейся линией морщинка, – теперь давай-ка я покажу тебе, как настраиваются доступ и защита. Лучше сядем.

Мы сидим. Я завороженно разглядываю прозрачные – да, абсолютно прозрачные и видимые, только если напрячь глаза и смотреть как будто боком, но не боком, а прямо, но не на то, что прямо, а чуточку в сторону, в общем, предок сказал, что самое главное – это сознательное усилие, а дальше если доступы есть, то они есть, – в общем, я разглядываю прозрачные ленты – или нити, свитые в ленты, – которые плавно вращаются вокруг меня и немедленно исчезают, как только я перестаю всматриваться в них под этим чокнутым углом зрения. Но напрягаешь глаза – и вот они снова здесь. Предок говорит: они всегда здесь, это часть меня. Я мостовитянка, доступы родились со мною вместе.
– Забота о пассажирах… нет, неправильно… о гражданах, назовем это так… встроена по умолчанию. На всех вас стоят настройки, благодаря которым людям на Мосту безопаснее и понятнее, чем могло бы быть. Но. Есть еще кое-что.
Предок указывает на пустые – прозрачные на почти прозрачном – промежутки на вращающейся вокруг меня ленте.
– Вот. Это – права на обучение. Обратившись ко мне или даже, при некотором умении, в библиотеку, ты получишь целую кучу знаний и умений просто потому, что ты дочь своего отца, внучка своего деда и так далее. Не все эти права наследуются одинаково, например, у тебя и Эрика они разные, ты карту не закрепишь, хоть я тебя заобучайся.
– А отец все это мог?
– Что ты… – говорит предок и усмехается. – Видишь ли, когда права на обучение закрепляли прямо в наследственности… никто не предполагал, как долго все протянется. В общем, при прочих равных это оказалось совсем не плохой идеей, ведь ничего – буквально ничего – с тех времен больше не осталось.
– С каких времен?
– Со времен, когда люди понимали, как мной управлять, – говорит предок. Только кажется, что сейчас это говорит не он сам, а кто-то далеко за ним через него. Но он моргает – и снова человек как человек. Черт, я ведь даже успела забыть, что он нарисованный. – Важно вот что. Все наследственности давно перемешались. И еще перемешались, и еще, и еще. И почти у каждого мостовитянина бо́льшая часть доступов – как прямых, так и доступов к обучению, – перекрыта ограничениями других доступов. В результате и что может человек, и чего он ни в коем случае не может, и чему он может научиться – все это примерно можно увидеть по истории семьи, но точно предсказать, у кого из потомков какая картинка сложится, заранее невозможно. Жаль, что твой отец… не знал, как читать конфигурации пустот. Так он мог бы о тебе понять гораздо больше с самого рождения, но он умел видеть только написанное, а не возможности.
– А что же ты его не научил? – спрашиваю я.
Замирает. Потом говорит, но сначала словно с трудом, подбирая слова:
– Мотивация… Мотивация обучающих модулей поддерживать деятельность Брана Навигена была значительно меньше, чем их нынешняя мотивация поддерживать запросы Уны Навиген.
Фигура умолчания посреди этой фразы – размером, кажется, больше нашей верфи. Ну ладно, мог бы просто отрезать: «Не скажу».

– У Локи этого нет, – вдруг догадываюсь я, указывая пальцем на вьющиеся вокруг меня ленточки.
– Да. Твоя мать собрана из внешних структур и фактически состоит из того же, из чего весь Мост. Но это не основание считать ее, как ты говоришь, «не человеком». Детерминанты Моста на нее не действуют, но ей бывает больно или страшно.
Да-да, уговаривай меня, что она не такая уж и жуткая. Не будем обсуждать этот вопрос, предок, ладно?
– Ей и руки Шторм смогла нарастить только потому, что она в волшебное озеро упала… Ведь поэтому? До этого дед ее даже лечить не мог, – вспоминаю я.
– Упала? Куда упала? – спрашивает предок.
– А, ну откуда тебе знать. Они втроем, Одноглазый… адмирал Бирланд то есть, и Шторм… Ну, принцесса, тогда еще не Шторм… и Локи, летали на воздушном шаре на Гору.
– О воздушном шаре знаю, а вот что там было, не знаю, рассказывай, – жадно говорит предок.
– Там было волшебное озеро, и в нем что-то засорилось, Локи полезла в него, потому что она к магии иммунная, и упала, и наглоталась там воды… точнее, того, что там вместо воды.
Предок резко вздыхает и опять замирает на целую секунду статичной картинкой. Я жду, пока он отомрет, и продолжаю:
– Потом Шторм выпила все озеро, они спустились, Шторм выплюнула озеро в Мост, и на нем заросла первая дырка от Локиных рук, и заработали геммы, и что-то там еще.
– О да, – глухо говорит предок, – это я хорошо помню.
– Ну вот, а на остатках Шторм отрастила Локи руки и вернула себе видимость. Так все и узнали, что она не принц, а принцесса.
– Это я тоже знаю. Не знал, что она влезла в озеро… – печально говорит предок. – Невероятная женщина. Как я не понял сам, что синцерус ее не возьмет? Ах, дурак…
– Шторм говорит, любой другой человек там просто растворился бы, как сахар в кипятке.
– Примерно так, – кивает все еще хмурый предок, – я думаю, со временем ты сложишь про Локи все два и два и разберешься, но давай-ка вернемся к тому, что ваша мама не дала вам с Эриком вообще никаких настроек. И то, что у вашего отца сбоило, поскольку накладывалось одно на другое, – у вас работает. Если научитесь. Один человек не может быть и архитектом, и картографом, это системно запрещено, – а брат с сестрой, почему бы нет, пожалуйста.
– Кем?
– Со временем поймешь. Сейчас тебе надо осваиваться. Смотри сюда…
Он схватил и – я не поверила своим глазам, но чему я удивляюсь? Сижу в темноте посреди нигде, разговариваю со светящимся рисунком, висящим в воздухе, вокруг меня летают какие-то цепочки, похожие на водоросли и на медуз одновременно, и почему меня должно удивлять, что нарисованный мужик хватается за них рукой? – в общем, он схватил одну цепочку, повернул ее ко мне широкой стороной.
– Видишь? Этот маленький символ означает, что ты будешь понимать язык того, кого встретишь там первым. И, следовательно, всех, кто будет с тобой разговаривать на этом языке. Теперь – внимание – я подгружу тебе ресурс еще на два языка, мало ли что. Следи, без твоего внимания это не сработает.
Я пристально смотрю, как значок рядом с пустой частью ленты извивается, растет, отращивает новые ножки и вдруг рывком делится надвое. Половинка успокаивается и возвращается в прежнюю форму, а вторая снова растет, растет, удлиняет ножки и тоже рывком разделяется пополам.
Предок отпускает ленточку, она торопливо возвращается на свое место и кружит.
– Не тошнит? – тревожно спрашивает предок.
– Не, – отвечаю я. Тошнить не тошнит, но чувствую я себя странно. Лоб горит, хочется умыться. Я невольно тру ладонью лицо и замираю в изумлении. Рука прозрачна. Нет, на самом деле нет, я дважды моргаю: первый раз ленточки исчезают, и рука как рука, обычная, в полутьме, второй раз – вокруг меня крутится и светится эта канитель, а внутри запястья толчками пульсируют сосуды, обвиваясь вокруг горсти маленьких округлых косточек, к которым крепятся продолговатые кости внутри ладони. И натянуты, как такелаж, тоненько-тоненько, полосатые пучки нитей до кончиков пальцев.
– Стоп, зажмурься! – рявкает предок.
Я зажмуриваюсь.
– Так, сиди с закрытыми глазами и слушай меня.

Прям интересно, что такого опасного в том, что я посмотрю, как у меня рука устроена. Кстати-кстати, вот ведь как Шторм смотрит, если кто-то болен. Лечить она не любит – никто не знает почему, а вот посмотреть никогда не отказывается. Иногда странное потом говорит, как о том матросе, который вроде чувствовал себя лучше всех из троих, что упали со стапелей вместе с большим бимсом. Только двоих Шторм отпустила по домам отлеживаться, а этого велела привязать к доске на месяц, с двумя полотенцами под поясницу и под шею, и кормили его лежачего, и утку ему месяц носили, и мыли его влажной тряпкой. Мыть я не мыла, а кормить доводилось, помню. Что это было, никто так и не понял, но со Шторм не спорят.

– Ты слушаешь?
– Еще не разжмуриваться?
– Пока сиди так, – говорит предок, – я тебе сейчас настроил подгрузку по запросу. То есть о чем ты думаешь, то и узнаёшь. Если сейчас отвлечешься, то насосешь себе полный пакет анатомии и физиологии человеческого тела и от такого объема будешь три дня отлеживаться. А главное, если я попытаюсь сразу загрузить тебе то, что собирался, у тебя голова лопнет! Ладно, шучу, не лопнет, – быстро поправляется он – видимо, лицо у меня выглядит испуганным даже с закрытыми глазами, – но тебе реально будет плохо. А пока подыши.
Дышу. Ерзаю на подушке – ноги как-никак все равно затекают.
– Вот хорошо. Теперь я тебе загружу нейтральной аттрактивности. Помнишь, как ты к своим дикарям подошла, а они тебе обрадовались и считали, что ты тут вполне по делу находишься? Но при этом никто из них в тебя не влюбился, к тебе не бросились с объятиями, ведь так?
– Ну да, – бормочу я. Говорить с тем, кого не видишь, страшно неудобно.
– Ладно, открывай глаза, только смотри на меня, а не на ноги, уж пожалуйста.
Открываю. Предок разглядывает меня испытующе, затем ловит другую ленточку, растягивает ее передо мной, двигает на несколько секторов, доходит до пустого куска и щелчком вворачивает туда что-то. По пустому пространству ленты вьются спиральки, выравниваются, занимают собой весь неровный прямоугольник. Предок перехватывает чуть дальше и заливает кусочек поменьше.
– А вот – смотри внимательно! – это тебе не фоновый эффект, а включаемая возможность на всякий случай. Хватать или высматривать ее необязательно, просто думай о том, что ты это можешь, и напрягись. Оно сработает.
– А что оно делает?
– Два… Ну сродство хорошее, может, и три… Думаю, третий раз просто очень легонечко получится… В общем, ты сможешь заставить кого-то чувствовать к себе симпатию и расположение. Нет, человек не начнет за тобой таскаться со слюной изо рта и убивать твоих врагов. Просто возникнет хорошее отношение и даже доверие. Оно, конечно, тут же исчезнет, если, например, человек тебя увидит со своим кошельком в руках.
– Что-что я должна для этого сделать?..
– Глядишь на человека и думаешь: «Посмотри на меня, я же хорошая».
– И все?
– Все. Но это поможет не во всех ситуациях – если тебя уже к столбу привязали и собираются сжечь, ты их хоть заубеждайся, что ты лапочка. И рассчитывай на два раза. Третий… ну так, считай, что нет.
Я киваю.

– Сейчас иди домой, отъешься и отоспись. Потом соберись… ну как в море собираются, чтобы минимум необходимый был. И, как храбрости наберешься, приходи… Я покажу, как пробивать дорогу.
– А это страшно?
– Там – страшно. Очень. Потом привыкаешь, конечно.
– Ты сам путешествовал так, да? – уточняю я.
– Да. Только я сделал одну ошибку, которой уже не сделаешь ты.
– Какую?
– Я тоже искал цельности. Но я собирал другого человека.
– Я тоже ищу другого человека.
– Искать – это другое дело. Но собираешь ты себя, Уна Навиген.
Я моргаю и молчу, не зная, что ответить.
– И сопряжение уже близко. Твои… Части тебя уже движутся тебе навстречу. Будь храброй, – говорит он, потом замирает… и выключается. Я сижу на полу в темноте.
До свидания, дорогой предок, блин. Ну ладно, до очень скорого свидания.

– Эля, блин, – сердито сказал Сирожиддин.
– Отвали, – буркнула Эля, яростно елозя мышкой.
– Дело мое правое, победа будет за нами! – провозгласил Сирожиддин. – Ты сама сказала, когда будет девять вечера, выбить из-под тебя стул.
Эля нахмурилась и зыркнула в угол экрана. Блин, реально девять.
– Слушай, ну тут на десять минут, не хочу на завтра оставлять.
– Ты и прошлый раз так говорила. Эля, я жрать хочу.
– Тебе ж оставляли?
– Я съел, что было на красной тарелке, давным-давно.
– А пряники?
– Какие пряники? К Владу подрядчик приезжал с прорабами, там в шкафу вообще шаром покати.
Эля застонала, но сохранилась, скинула бэкап в облако и на терабайтник, велела стационарнику спать и встала. Сирожиддин был прав. Понятно, что до восьми выезжать смысла нет – только пробки собирать, но и позже – не дело, парню вставать в шесть, чтобы успеть в школу на Ванькиной машине.

Эля кивнула вахтеру, пробивая карточку на выход, но тот на нее даже не смотрел, улыбался Сирожиддину.
– Спокойного дежурства, Валентин Петрович, – прогудел тот за Элиной спиной.
Ишь.
В машине Эля расстегнула курточку, поерзала и пристегнулась. Не услышав щелчка сзади, сварливо поинтересовалась:
– Мне что, детское кресло купить?
– Опять забыл. Ща, – пробурчал Сирожиддин, – я в наушники, мне еще английский повторять.
Эля глянула в зеркало, быстренько вырулила в поток, включила музыку – негромко. В голове продолжал крутиться этот бешеный проект, ох, как будет смешно, если он сыграет. Вроде бы просто высоко поднять всю развязку – удорожает ее, конечно, но каков выигрыш по прилегающей территории, а? Для нас, товарищи, важно, что зона отчуждения становится втрое у́же – и уже навсегда, и никаких тебе проклятых подземных и надземных переходов, от которых население стонет. А? А! Глубина, конечно, увеличится. Но это Влад сосчитает, а дело Эли – спроектировать местность вокруг так, чтобы все СНИПы в восхищении замерли. С ее точки зрения, транспортная нагрузка микрорайона – неизбежное зло, типа как климат и вот это вот всё глобальное, башкой итить об пень его, потепление, конец апреля, а мокрый снег как в ноябре; транспорт поедет все равно, навоняет собой все равно, электромобили еще пока в массу войдут, особенно в королевстве нефтепродукта. Но вот пускай это все сдует, м? Ну понятно, не на всей розе ветров это уместно, где-то сифонит вечно к центру, там этот фокус вообще бы не прошел. А вот мы между всем этим и микрорайоном пустим сначала слой тополей, пусть на них налипает все ненужное, а потом уже приличные деревья, и тополя нужно по возрасту чередовать, чтобы раз в пятнадцать лет каждый третий выпиливать на хрен и сажать сразу новые… А дубы с липами и березами за ними пусть стационарные растут, у дубов срока годности вообще нету…
А вот уже и дом, милый дом.
– Блин! Забыли за хлебом заехать! – огорченно сказала она, аккуратно заруливая на подземную стоянку.
– Лепешек наделаем, чего, – буркнул Сирожиддин, хлопнул крышкой ноутбука, щелкнул – отстегнулся – и с кряхтением полез куда-то вниз.
– Чего ты там?
– Флешку уронил, блин, она черная… Ваще не пойму, да куда ж ты закатилась-то, а?
Эля фыркнула, отстегнулась, дернула к себе сумку и тут поняла, что ремень сумки запутался в лямках и – вот они, эти модные застежки – уцепился сам за себя. Так не распутаешь, под жопой-то, сказала умная Эличка , вылезаем, матушка. И страшно ошиблась.
Едва она разблокировала двери, они тут же с грохотом открылись – сначала передняя справа, тут же передняя слева, ее кто-то потащил наружу, она вцепилась в руку у себя на воротнике и зашипела.
– Твою мать! – раздался незнакомый голос прямо у нее за спиной.
Эля разглядела покрытую какими-то даже не прыщами, а рубцами рожу прямо перед собой, глаза смотрели Эле за спину, а рука продолжала тащить ее из машины.
– Давай отстегивай сумку, сучка, – прохрипело Эле в лицо, всю ее обрызгало слюной, и тут она уже было дотянулась до чего-то твердого – но нет, это бутылка, хотя сойдет и бутылка, – как сзади хлопнула дверь, раздался какой-то рев, рука с Элиной шеи исчезла, Эля упала на сиденье, обернулась – справа уже никого не было, только обмотавшаяся лямками машины сумка свисала из открытой двери.
Что происходит? Сирожиддин!
Эля пробкой выскочила из машины и в ужасе шарахнулась так, что едва не отломила дверцу. В задний угол машины с хрустом ударился лицом рубчатый, Сирожиддин тут же схватил его за волосы и швырнул в сторону, мужик упал, как диванная подушка, плашмя, и тут Эля начала визжать, потому что Сирожиддин, у которого на шее болтались нарядные объемные серебристые наушники, с оскаленной пастью размашисто пинал мужика по тому месту, где должна быть голова. Но смотреть туда Эля уже не стала, а подскочила и потащила Сирожиддина в сторону.
Он почти стряхнул ее, но тут она – слава тебе, умная Эличка , – задрала голову и заорала ему прямо в лицо:
– Где второй?
Сирожиддин дернулся, моргнул, сжал губы, оглянулся.
– С-сука. Ушел.
Где-то далеко, кажется, слышались еще торопливые шаги или их эхо.
– Камеры! – ахнула Эля. – Так, бегом в машину, уезжаем.
В один прыжок оба оказались внутри, Эля дотянулась и хлопнула правой дверцей, газанула и дунула прочь. Сраные наркоманы!
– Ты его не убил?
– Ну так ты не дала! – изумленно ответили сзади.
Эля витиевато выматерилась.
– За него ж дадут как за человека, балда!
Машина вылетела с парковки. Куда? Ладно, ладно, сейчас… Эля крутанулась по паре улиц – боже, только бы на машине снаружи не было следов, заметят же, – пристроилась в первый попавшийся карман, выскочила из машины, осмотрела заднее стекло. Ну пластик слегка повело, но главное – кровищи немного. Она метнулась за сумкой – сумочка, умница, голубушка, как ты своевременно запуталась-то, родненькая, – отцепила, расстегнула, вытащила влажные салфетки, вытерла побольше, размазала грязюку – не-не, это мы не следы уничтожаем, просто плечом задели… И тут поняла, что Сирожиддин скрючился на заднем сиденье, как будто все еще ищет флешку.
– Камрад, алё? Ты в порядке? Малыш, ты цел вообще, нет?
Сирожиддин молчал и раскачивался, стукаясь головой о переднее кресло.
– Так, выходи. Выходи бегом.
Сирожиддин медленно выбрался и встал как столб, держась обеими руками за лицо.
Ну еще бы. Эля подхватила его рюкзак – черт, она уже и забыла, сколько весит эта школьная ботва, – с усилием закинула его на плечо рядом с сумкой, заперла машину, пихнула Сирожиддина.
– Домой. Домой. Шагай, маленький, шагай.
Он споткнулся, но пошагал туда, куда она его тянула, как муравей длинную гусеницу. Руками обхватил себя за плечи.
– Ты сам цел? Он тебя не ранил?
– Да ну, я его по голове, он стух сразу, – пробормотал, клацая зубами, Сирожиддин.
– Хорошо.
Эля втащила его за рукав в парадную. Навстречу шла какая-то женщина с изумленно-презрительным лицом, Сирожиддин всхлипнул и закусил рукав, Эля впихнула его в еще не закрывшийся лифт, нажала кнопку этажа, взяла его за кулаки и развела их в стороны. Ну ревет, ревет – это нормально, кулаки в ужасном состоянии, сейчас обработаем, одежда чистая, целая, ф-фух, кажется, правда вырубил этого дурака с первого удара.
– Тихо, тихо, – сказала она и вдруг почувствовала, что ее голос тоже дрожит, – тихо, тихо, все уже.
Она просунула руки ему под куртку и обняла покрепче. Сирожиддин дернулся, вздохнул и сам обнял ее.
– Когда маму убили, – сказал он, – я сидел на заднем сиденье. Пристегнутый. В детском кресле.
Эля замерла.
Сирожиддин снова всхлипнул и прижал ее так, что она не могла вздохнуть. Переложил одну руку ей на голову, второй обхватил плечи и замер. Лифт остановился. Дверь открылась. Эля попыталась дернуться, но поняла, что у нее ничего не получится. Сирожиддин наклонился и поцеловал ее в висок. Она все-таки развернулась, подняла лицо и стукнула его в подбородок лбом.
– Ой, – сказал он и вдруг отшатнулся. Глаза расширились, он страшно, багрово покраснел и только что не отпрыгнул.
Дверь закрылась.
«Так, – сказала себе умная Эличка , – валите оба отсюда, пока ты его прям тут не оприходовала».
Она схватила Сирожиддина за рукав, потащила поближе к двери, нажала кнопку этажа – лифт все-таки их выпустил – и уже на площадке снова взяла его обеими руками за ворот толстовки и твердо сказала:
– Камрад, стояк в такой ситуации – не стыдно. Донт паник. Мы идем домой. Домой, о’кей?
Он кивнул. Было уже не совсем понятно, от чего конкретно его трясет. Богатство, понимаешь, свежеприобретенного опыта. «Еще хорошо, – пробормотала умная Эличка , доставая ключи, – что он такой огромный. Если бы мы были лицом к лицу, хрен бы я от поцелуя удержалась, а там гори, Москва, бомбанет котлован до самого метро».
Эля втолкнула Сирожиддина в квартиру, уронила рюкзак и сумку и заорала:
– Анечка! Аня, на помощь!
Что-то покатилось, упало. Хрюкнуло. Упало еще раз, застучало, из комнаты выскочил Иван в семейниках и, э-э-э, в общем, тоже со стояком.
– На меня напали какие-то уроды, – быстро сказала Эля и пихнула Сирожиддина к Ивану, – он одного размазал по асфальту, второй убежал.
– Вы целы?
– Целы, но обосрались оба неиллюзорно.
– Бро! – с восхищением сказал Иван и стукнул Сирожиддина по предплечью. – Дык ясно. Разувайся, идем, умыться надо, стресс снимать, победу праздновать будем. Эля, ты сама?..
– Я в порядке уже, – сказала Эля и клацнула зубами.
– Разуваться, умываться, – повторил Иван и уволок Сирожиддина по коридору. Эля остановилась, глядя на Сирожиддиновы кроссовки. Хорошие, зачетные кроссовки. Она их купила по наводке Влада в спортивном аутлете, а то за полную цену – это почку продать надо, чтобы ребенка одеть…
Кроссовки были в крови и какой-то слизи.
Эля вытащила телефон и набрала сто двенадцать. Терпеливо прослушала гудки.
– Извините, – сказала она дрожащим голосом, – по адресу… записали адрес? Там перехватывающая парковка, я туда заехала пять минут назад, а там на втором подвальном человек лежит и кровь. Нет, я девушка, я уехала. Мое дело – вам сказать. На подземном. Заезжаешь – и два раза направо.
Она сбросила звонок, вздохнула и наклонилась, подняла кроссовки. Подошвы на удивление чистые… Ну он пинал-то с носка. Хорошо, но в подъезд все же надо выглянуть. Эля приоткрыла входную дверь, придирчиво изучила коридор. Нет, кровавых следов не видно. Порядок. Она закрыла дверь одной рукой и понесла мыть кроссовки. Ваня уволок малыша на кухню, отлично.
Аня засунулась в ванную полторы секунды спустя.
– Что случилось?
– На меня напали, у малого сработал какой-то триггер, ему башню сорвало к чертям. Короче, он одного, кажется, насмерть размазал. Не знаю, мы уехали. И держи его подальше от меня хотя бы пару часов, а то я его выебу, а потом со стыда сдохну.
– Лезь в ванну. Я тебе сюда все принесу, – сказала Аня и исчезла.

Темно. Впереди какое-то неясное мерцание. Очень холодно. Я стою на четвереньках, под руками – влажные камни. Пещера какая-то?
Внутри меня что-то смещается, щелкает, как механические часы. Я чувствую себя то ли компасом, то ли индикатором, меня обмакнуло в эту реальность, и она пропитывает меня, оставляя… Оставляя понимание: здесь есть кто-то из нас. Кто-то из нас тут давно. И постоянно.
Настройка перестает ощущаться, тает, как снежинка на языке, остается только результат. Здесь Ззу или Ри. Или Соо, или Лмм. Или Ан. Кто-то, кого я знаю. Где-то в этой лоции.
Не зря предок копался у меня в ленточках, не зря. Потом скажу ему спасибо. Даже подумать страшно, сколько я могла бы потратить времени на те четыре лоции, в которых оно щелкнуло и сказало мне: «Твоих близких тут давным-давно нет».
Влага на камнях едва теплее температуры замерзания. Я осматриваюсь – ну темно… пытаюсь встать, больно ударяюсь о потолок и падаю обратно на четвереньки. Хорошо хоть зюйдвестка на голове, а то с размаху можно было вообще разбить макушку. Уна, смотри, что делаешь, а?
Зев пещерки открывается почти отвесным спуском вниз. Длинная долина, на противоположной от меня стороне – обрывистые холмы. Долина полого поднимается вверх справа налево. Посередине долины – что-то похожее на широкую, растоптанную дорогу, за ней – какие-то постройки, сквозь завесу мелкого, недвижного дождя и не понять, что именно. Я высовываюсь из своей норы, смотрю быстро вправо – влево – вверх. Вроде никого, но поди пойми, стоит ли кто метрах в пятидесяти у меня над головой? Справа, если совсем высунуть голову наружу, долина между двух гряд холмов сужается и опускается к морю. В бухте виднеются едва различимые силуэты парусных кораблей.
Неприятная лоция. Кстати, именно здесь был спрос на человеческие зубы.
Пока я еще в сухости, подтягиваю сапоги, снимаю бандану из-под зюйдвестки и перематываю на шею. Волосы поднимаю и скручиваю под зюйдвесткой. Может, стоило бы заплести косичку, но для косы они у меня слишком короткие. Сойдет и так. Нащупываю спички в металлической коробочке во внутреннем нагрудном кармане, пару стертых серебряных монеток в другом, крошечное лезвие, размером с пилочку для ногтей, в складке шва на внутренней стороне голени. Обычный ножик – в сапоге. В поясе изнутри – несколько тугих сверточков стерильной ткани. Войны, может, и не будет, а вот менструация рано или поздно неизбежна. Надо идти. Застегиваю куртку, подтягиваю потуже, застегиваю ремешок зюйдвестки, чтобы не сорвало ветром.
Сажусь на край пещерки. Оглядываюсь. Вроде никого.
Ветер дует с моря, подергивая туда-сюда полотнища дождя. По-прежнему никого не видать. Я наполовину слезаю, наполовину скатываюсь с горки, довольно-таки крутой. Но то там, то сям валяются большие валуны, попадаются какие-то кустики, в общем, можно зацепиться и хоть как-то управлять процессом. Постепенно я забираю все ближе к бухте. Там и построек больше, и, думаю, шанс на то, что он возле кораблей, вернее. Посмотрим.
Слегка развиднелось, но ненамного, и дождь даже не собирается переставать. Должно быть, просто рассвело. Долина не пуста: кое-где торчат какие-то деревянные столбы и даже пирамиды, ближе к бухте несколькими стойбищами светятся белые округлые штуки с острыми верхушками – палатки, наверное. Там, где метрах в двадцати ниже моих ног крутой склон переходит в равнину, пройти нельзя. Вся равнина – вообще какое-то месиво. По краям еще попадаются ровные пятачки, но чем дальше к центру долины, тем глубже какие-то маслянистые гряды, комья, из подернутых сеткой дождя луж там и сям выглядывают какие-то куски дерева… и, кажется, металла. Погодите, нет. Нет. Нет, это действительно мертвая лошадь.
Что бы ни прошло по этой долине – вверх или вниз, – оно превратило всю ровную поверхность в непроходимую кашу. Я озираюсь. Придется как-то брести по бровке склона. Ну… вообще-то, если смотреть строго поперек долины, туда, где стоят столбы, там, кажется, шевелится какая-то жизнь, если дождь не обманывает мое зрение. В ложбинах между пологими земляными волнами, которыми идет вся – условная – равнина, мелькают людские фигурки.
Ну, напрямую туда мне все равно не попасть. Стараясь не смотреть на мертвую лошадь, я пробираюсь, очень осторожно, по склону вправо. Наверное, поближе к бухте будет какой-нибудь проход к постройкам, не до самого же обрыва в воду тут все размолочено. Камни скользкие, уж на что на мне морские сапоги, которые не скользят даже на льду, но тут приходится держать ухо востро.
Часа через три прыжков по камням след проползшей исполинской сороконожки немного отодвигается от склона и освобождает пологий холм. Идти по сухой скукоженной траве куда легче. Я шевелю куртинки носком сапога и размышляю. Сейчас трава сухая. И она сухая давно, не желтая, а перезимовавшая, бурая. Но это именно трава, нормальная жесткая трава с куртинками колючих чернобыльников. То есть в целом лето тут бывает, и, наверное, даже жаркое. Просто не сейчас. Сейчас или зима, или самое начало весны. Кто-то другой сейчас вернулся бы домой, подождал бы месяца три… Я спускаюсь все ближе и ближе к круглым домикам-палаткам на склоне, к некрасивым, очень военного вида домикам, толпящимся у бухты, к исчезающему за склоном причалу. С обратной стороны узкой бухты горы тоже придвигаются ближе, но там уже ничего не разобрать.
Мимо меня идут люди. Исключительно мужчины. Похоже, тут и правда война. Я иду мимо всех с независимым видом, мало ли по каким делам я тут хожу.
– Эй! – кричит мне кто-то издалека и тыкает рукой. – Финдлейсон, дурак, ты чего разгуливаешь, тебе Битти голову оторвет!
– Какой это тебе Финдлейсон, Малвени, ты чего, – толкает его другой. Кричавший щурится и отворачивается.
Что правда, то правда, я не Финдлейсон, но хорошо, что меня можно принять за местного.

Постройки чаще, народу больше, издалека видно, как повозки тащат лошади и приземистые, костлявые быки. У многих людей ружья. Ну ладно, уровень технологий понятен, за исключением того, какая жуткая дрянь размолотила всю долину, не танки же здесь катались туда-сюда, раз упряжные повозки, то танков быть не должно, или нет? Кроме людей в очевидно военной форме, мелькают бородачи в тяжелых халатах. Поселение не маленькое, тут, пожалуй, многие тысячи народу. Кораблей у причалов тоже тьма-тьмущая, в бухте им, похоже, тесновато.
Тут уже попадаются более-менее проходимые, выложенные плоским камнем дорожки, по которым тянутся туда-сюда люди большими группами и груженые упряжки. Я обхожу сторонкой по широкой дуге длинное деревянное здание, возле которого скучает часовой, и почти наскакиваю на трех бородачей, бранящихся у стоящей телеги. Мне хватает одного взгляда под телегу, чтобы понять, что дело плохо. Два быка стоят неподвижно, только смаргивают текущую по векам воду и шумно фыркают. Над мордами выдох превращается в легкий пар.
Бородачи проклинают господина Кемпбелла, господина Битти, друг друга, сломанную ось повозки, тяжелый груз, погоду, понаехавших на их головы бритых безбожников и вдруг испуганно замолкают. К повозке подъезжает всадник.
– Что случилось? – спрашивает он. – Что вообще вы делаете в этой стороне с моими комплектующими?
– Чего он хочет? – спрашивает тот бородач, что помоложе, у того, который постарше.
– Да я откуда знаю, чего он хочет. Азиза-то нет, помилуй Аллах, что нам теперь делать? Наши жизни висят на волоске!
– Что вы вообще здесь делаете, придурки? – гораздо громче рявкает всадник.
Тут до меня доходит, что они, похоже, говорят на разных языках.
– Он спрашивает, почему вы повезли груз в эту сторону, – говорю я бородачам.
– Нам Кемпбелл сказал везти по левой стороне от дороги, – отвечает один из них.
Я перевожу.
– По левой стороне от путей, идиоты! – снова рявкает всадник. – Тут не будет проезда уже через полмили, куда вы собрались, на обрыв, что ли, с волами своими? Что с телегой?
– У телеги сломана ось, – говорю я, не ожидая ответа, – они сами не знают, что делать, она, похоже, была перегружена.
Всадник спешивается, кидает мне поводья, сдирает брезент, которым закрыта сверху телега, смотрит внутрь и стонет.
– Святый боже, какое счастье, что они поломались еще здесь, а не заехав с моим добром черт-те куда. Скажи им, чтобы все разгрузили и одного оставили сторожить, а остальные пусть тащат свою телегу чинить, я пришлю сюда целую, заберем и отвезем.
Я перевожу.
Бородачи взволнованно спорят, кому оставаться под дождем на груде железяк, а кому вести волов (почему волов? Это же быки? Кто такие волы? Сбоит у меня, что ли?) обратно в Балаклаву.
– Ты чей, парнишка? – спрашивает хозяин груза, взбираясь обратно на лошадь. – Впрочем, без разницы, залезай сзади, ты мне сейчас еще пригодишься: у меня на складе толпа этих тряпкоголовых, и ни один не говорит по-английски. Потом скажу твоему начальству, что тебя реквизировал. Сам виноват, что шарахаешься без дела. Ну? Чего встал как столб? Руку давай!
Он втаскивает меня на лошадиную задницу.
– Ты никогда верхом не ездил, что ли?
– Никогда.
– Понятно. За меня держись двумя руками, а то свалишься. Нет, нет, не за куртку, за пояс возьмись, крепче!
Лошадь поддает мне во-от такого леща своей огромной задницей, я сжимаю зубы и трясусь, судорожно держась за пояс всадника. Вскоре ход лошади меняется и становится плавным, как на качелях, зато земля, которую я вижу из-за его плеча, несется мимо со скоростью, наводящей тошноту. Упаду – убьюсь на хрен. Я зажмуриваюсь и представляю, будто сижу в вороньем гнезде, в руках у меня не пояс, а нормальный, хорошо закрепленный конец, и падать мне совершенно ни к чему, и даже мысли такой и близко нет. Все хорошо, все хорошо.
Оставшийся день – поверьте, он был очень длинным – я провожу в разъездах. Если не считать того, что у меня болит примерно все, можно считать, что мне повезло. Самой бы на своих двоих мне бы в жизни столько не обегать. Он таскает меня к кораблям, где орет на бородатых грузчиков (некоторым приходится переводить, некоторые его понимают), на какие-то склады, где перегружают из больших связок в связки поменьше здоровенные блестящие железки, а маленькие связки везут на телегах к насыпи и там перегружают в здоровенную колесную дуру, стоящую на двух блестящих линиях из этих же самых железок. Колесную дуру утягивает хмурая лошадь, которую ведет под уздцы хмурый бородач, а меня опять куда-то тащат за рукав. В длинный деревянный дом с большими дверями, раскрытыми нараспашку. Внутри стоят столы из неструганых досок. Один из столов покрыт какой-то тряпкой, изображающей скатерть, именно за него мы и садимся.
– Накорми нас, – распоряжается повелитель железяк. Седой дядька со здоровенными морскими бакенбардами и чисто выскобленным лицом отвечает что-то типа «ессэр» и приносит две миски фасолевой каши с жилковатыми кусками мяса, жесткий хлеб, нарезанный большими кусками, и кувшин с двумя кружками. Я озираюсь в поисках ложки, понимаю, что ждать не приходится, и делаю себе загребалку из твердой хлебной корки – есть-то хочется.
– Зови меня мастер Битти, – говорит повелитель железяк, наливает и пододвигает мне кружку с питьем, а сам откуда-то из сапога достает ложку. Я нюхаю кружку. Боже, это пиво. Да еще какое-то прокисшее. Я быстро отодвигаю кружку и спрашиваю:
– А вода есть? Или чай?
– Чай! Ха! Стамп! Принеси ему ложку! У тебя точно были запасные!
Похоже, чаю не будет. Ну ладно.
– Как тебя звать?
– Уна.
– Швед, что ли? Ну Уно так Уно. Ты чей?
– Ничей.
– Врешь, здесь нет ничьих.
Я пожимаю плечами и улыбаюсь.
– Ну мне же и лучше, – решает Битти, – но если предыдущие хозяева тебя накажут, я не заступлюсь.
– Договорились, – отвечаю я. Битти на миг застывает с набитым ртом и поднятыми бровями.
– Вот нахал.
Что? Что я не так сказала? Блин. Но Битти уже успокаивается.
– Пошли ко мне, найду, где тебя разместить. Припишу тебя переводчиком, сил моих больше нет договариваться через их толмачей. Они то есть, то нет, да и не поймешь вечно, дело они говорят или так лопочут.
Я задумываюсь. А что, вообще-то, возможность шикарная. Битти болтается со своим железом по всему поселению, а может и там, куда везут все эти грузы. За его спиной я смогу обшарить каждый камень. Плохо, что я не знаю не только того, кто из пропавших Братьев в этой лоции, но и того, как далеко он отсюда. Так или иначе, где-то жить и что-то есть надо.
– Хорошо, – наконец говорю я, – буду вашим переводчиком.
– Вот нахал, – отвечает Битти уже с меньшим удивлением и торопит меня идти. Кстати, пока я ковырялась со своей фасолью, он съел всю свою порцию, весь хлеб и выпил весь кувшин, включая то, что отодвинула я. Моторный мужик, придется привыкать.
В его палатке стоит стол, заваленный бумагами, несколько металлических ящиков, из части которых торчат бумаги же, а часть закрыты на замок; три складных стула и деревянная, похоже, что тоже складная, кровать. Битти падает на стул, хватает какие-то бумаги, вытаскивает чернильницу и перо и начинает что-то быстро царапать.
– Спать будешь с Финдлейсоном. А если он не появится через десять минут – то вместо него.
Всю жизнь, черт возьми, мечтала спать с Финдлейсоном.
В палатку засовывается молодой красивый мужчина. Чем-то похож на Братьев, но волосы кудрявые и посветлее, а сам повыше ростом. Если Финдлейсон именно это, то я, пожалуй, и не сильно против.
– Привет, Аткинс, – говорит Битти, роясь в одном из ящиков, – хорошо, что ты меня застал… Я сейчас кое-что запишу, сдам Финдлейсону этого вот курносого и уеду на ночную смену, а пока мне срочно нужно выпить чаю, а то я усну в седле, как в тот раз.
– Что за девчонку ты себе завел, Джеймс? Весь лагерь заинтригован.
Я подпрыгиваю на полметра, но Битти даже не ведет бровью.
– Отличная девчонка, через пару лет выучится держаться в седле, а там и усы полезут. Переводит толково, а что мне еще надо?
– Где ты вообще его нашел?
– На северо-западном склоне.
Красавчик поворачивается ко мне и внимательно изучает.
– Дай-ка руку.
Я неохотно протягиваю.
Он поворачивает ее ладонью кверху, проводит там и сям пальцем.
– Джеймс, я думаю, это юнга с какого-то корабля. Но… Ты, парень, давно не тянул канатов, верно? Пару месяцев ни одной вахты, да?
– Да, – неохотно соглашаюсь я.
Он берет меня за подбородок, поворачивает мою голову туда-сюда.
– И ты шпаришь по-турецки, как уроженец Скутари.
– А по-английски – как уроженец Ферманаха, – подает голос Битти.
Аткинс фыркает, потом взгляд его становится серьезным, а потом печальным.
– Я думаю, – произносит он, и тут до меня доходит, что он говорит и не по-турецки, и не по-английски, – мальчишка сбежал с турецкого корабля. Язык и лицо могут быть материнскими. А причина удрать… Ну ты знаешь турок. Особенно что касается ребят со светлыми волосами и зелеными глазами.
– Тогда тем более я не собираюсь никому его возвращать, – сердито говорит Битти по-английски.
– Интереснее то, почему мальчишка одет по-европейски. Я бы все-таки его раздел и осмотрел.
– А вот не надо меня раздевать и осматривать, – злобно отвечаю я и закрываюсь руками.
Аткинс подпрыгивает и роняет стул у себя за спиной, Битти встает.
– Ты и по-французски понимаешь?
– А это запрещено? – огрызаюсь я.
– Да, в общем, не запрещено… На именно этой войне так и вообще неплохо… Погоди, дружок… – Аткинс делает пару шагов назад, что-то нашаривает в кармане – он что, меня боится? – и выпаливает что-то непонятное.
Я дико смотрю на него. Сколько тут языков? Предок обещал мне три? Значит, всё, готово, предел пройден. Черт. Аткинс рявкает еще что-то.
Я смотрю на Битти. Он встревожен, но вроде бы не злится.
– Это я тоже должен понимать? Нет, ищите кого-нибудь другого.
Битти и Аткинс переглядываются.
– Не, ну серьезно, я вам что, автомат по переводу с чего угодно на что угодно?
– Ладно, ладно, – говорит Аткинс, – я все равно больше ни слова по-русски не знаю.
Я пожимаю плечами. Аткинс и Битти переглядываются, и Битти смеется.
– Для шпиона он слишком заметный. И разговаривает, как сын лэрда с арендатором.
– Русские дворяне говорят по-французски лучше нас с тобой.
– И откуда бы посреди Балаклавы болтался дворянский ребенок? Да еще понимающий, зачем двое мужчин могут раздеть мальчишку?
Аткинса передергивает.
– Что-то я не хочу ничего об этом знать, Битти.
– Вот-вот.
В этот момент у меня за спиной раздается грохот и кто-то яростно шипит что-то про святую кровь и кровавую купель.
– Ты, овсоед драный, – рявкает Аткинс, – ты можешь зайти как человек?
Битти берется ладонью за лицо и стонет.
В палатку вплывает еще один металлический ящик, а вслед за ним – мальчишка лет пятнадцати.
– Мастер Кемпбелл заставил меня тащить вот это на руках от самого корабля. Он сказал, это ваше.
Ящик с грохотом ставится на пол. В ящике что-то дребезжит.
– Финдлейсон, друг мой, – мягко говорит Битти, – я благодарю тебя за то, что ты допер мои инструменты, и прошу извинения за мастера Кемпбелла, который, наверное, всего лишь имел в виду, чтобы ты это не швырял. Впрочем, разберемся. Вон тебе новенький, его зовут Уно, покажи ему, где спать, чем умываться, и вытряхни из кастеляна форменную куртку для него, пока турки не утащили его обратно.
Мальчишка смотрит на меня, как матрос на крысу в хлебном ларе. Нос у него свисает почти до нижней губы, брови такие, что складкой между ними хоть орехи коли, и в целом он мне рад, как холере.
– Новенький? Это ж какая-то девчонка?
Но я уже знаю, что «девчонка» – это не подозрение, а просто наезд. Встаю, подхожу к нему нос к носу. Ну, почти нос к носу, мои глаза на уровне его рта.
– Улыбнись, Финдлейсон, – говорю я, – девчонка изучит вопрос, не жмут ли тебе зубы.
Аткинс каркает и начинает ржать, как безумный. Я поднимаю взгляд, вижу полную оторопь на лице Финдлейсона и вдруг понимаю, что незачем же воевать, вообще незачем. Думаю про себя: «Смотри на меня. Смотри на меня, парень. Я же хорошая». И сама невольно начинаю улыбаться, как дура.
И Финдлейсон тоже начинает ржать. Он хохочет, потом хлопает меня по плечу и, утирая слезы, говорит:
– Правду говорят, что все ирландцы – нахалы от рождения, а я не верил!
Он тут же тащит меня за каким-то казенным добром на склад. Битти, правда, отвел его на минутку в сторону и что-то шепнул. Видимо, что меня могут украсть мои предыдущие, кхм, владельцы. Я так подозреваю, что с предыдущими владельцами мне могло сильно не повезти, так они все на это смотрят. Ну и ладно.
Идти далеко. Мы бредем, бредем под дождем по полужидкой грязи мимо каких-то построек, часовых, сидящих на корточках и бревнах солдат, палаток, лошадей, офицеров в условно белых брюках, как вдруг Финдлейсон сворачивает к какому-то оврагу, встает к нему лицом, возится в штанах и пускает тугую струю. Блин. Я оглядываюсь. Ни кустика. Ха. Но ничего, ничего. Я достаю из нагрудного кармашка в нижней части куртки пластиковый двуслойный уголок, щелчком раскладываю его в угловатую воронку со скошенным носиком. Мне такую давным-давно соорудил Лмм, когда меня впервые взяли на целый день на борт. Эта, конечно, не первая, но ее я таскаю с собой уже года четыре, главное, мыть почаще. А то ведь даже гальюном не воспользуешься.
Моя струйка пониже Финдлейсоновой. Но его быстро прекращается, он приводит себя в порядок, бросает взгляд в мою сторону, всматривается – и глаза у него становятся огромными. Ну вот, думаю, разглядел-таки. И что теперь?
Финдлейсон глухо сглатывает и прикрывает пах обеими руками. Зажмуривается. И так стоит, пока я не отхожу от края. Открывает глаза, отходит сам.
– Парень, – говорит он, – дружище… Я никому не скажу, дружище. Турки… Ненавижу турок. Я никому не скажу, честное слово.
– Спасибо, – выдавливаю я. Что-то я тоже, как Аткинс, не хочу даже думать об этом.
Мы в четыре руки притаскиваем со склада гору добра, которое на меня выдали по одному слову Битти, да еще в передаче Финдлейсона. Правду сказать, Финдлейсон расписался в добром десятке амбарных книг, но все равно у нас на верфи дела так не делаются. Ладно, я сюда не налаживать порядок отчетности попала. Куртку мне выдали таких размеров, что я свободно надеваю ее на свою сверху. Так-то, конечно, хорошо, да и теплее, но моя-то куртка непромокаемая, а красная армейская – суконная и сосет влагу как губка. Как они ходят все под этим постоянным дождем в сукне – ума не приложу.
В углу палатки Финдлейсон выстраивает мне койку из двух рядов металлических ящиков.
– Сюда кинешь матрас. Он сейчас, конечно, худой, но завтра я тебе покажу, где украсть сена, набьешь его как следует, и будет отличное гнездо, не хуже моего. Под голову положишь куртку, свернешь ее изнанкой наружу, и будет мягко. Одеял я выцарапал два, ты богач. Сворачивать это все будешь так – вот смотри, моя скатка – и прятать днем рядом с ней. Брюки завтра попробуем сменять у другого кастеляна, я знаю, где ругались, что им привезли узкого и короткого.
Сам он спит на такой же куче ящиков в другом углу. А что? Ничего, могло быть и хуже.

Назавтра Эля попыталась запарковаться куда-нибудь во дворы, но Сирожиддин буркнул с заднего сиденья, что на парковке их вряд ли ждут, а если она так уж нервничает, то можно и наверх заехать. Эля нахмурилась, но зарулила на парковку и поднялась на пару кругов. Все тихо, никаких тебе желающих облегчить ее на сумочку. Но так-то и здоровенный парень на заднем сиденье в этот раз не прятался, сидел, зыркал во все стороны. В общем, она успокоилась. И стала снова парковаться там – где еще место искать, каждый раз по дворам крутиться? Гараж арендовать – это еще полквартиры, спасибо большое, она и так мать-одиночка.
– Нахимджон кланяться просит, – сообщил Сирожиддин сзади.
Спартин Олежа подучил Элю, что с заключенными можно переписываться через сайт ФСИН, и это оказалось на диво удобно. Понятно, что там все просматривают, ну так и не пиши туда ничего противозаконного, а что брат четверть без троек закончил – это, знаете, не предосудительная информация. Ну, почти без троек, историю и литературу враз не вывезли. Вообще, переписка с братом Сирожиддину шла на пользу, хотя такой эффект, чтобы все челюсти пороняли, был всего однажды. Все сидели, завтракали, и вдруг мальчишка вздохнул и говорит:
– Аня, мой брат просил тебе сказать, что ты абсолютно права, а я малолетний придурок и неуч.
Пауза была длинной. Наконец Аня уточнила:
– Относительно чего я права?
– Относительно работающих женщин и, э-э, рождаемости.
– Хорошо, – сказала Аня, движением бровей велела остальным не вякать и пошла разливать чай. Эля заправила обратно в рот выпавшие на вилку макароны и решила, что этот оборот дел ее не касается.
Сейчас она вспомнила тот момент, фыркнула, подумала и спросила:
– Ты, надеюсь, не стал ему писать, что нас с тобой чуть не ограбили?
– На сайте ФСИН? – ехидно уточнил Сирожиддин.
– Во-во. Я просто уточняю.
– Да зачем его волновать-то?
– Вот да. Напиши лучше, что ты в конкурсе участвовал, ему приятно будет.
– Да я там не получил же ничего.
– И что? Сам факт. Городской конкурс гейм-пакетов среди школьников – звучит ащ-щ! Твоя задача была затусить, ты затусил.
– Напишу, – неохотно буркнул Сирожиддин и вдруг спросил: – Слушай, Эля. Мне тут Иван одну историю рассказывал, я все имена поперезабыл, а музыку он ставил, хочу еще послушать.
– Историю с музыкой?
– Ну да. Короче, там был один гахрыман… Богатырь, крутой, и он женился на богатырше, а у той был младший брат, и он зятю говорит: «Брат, я тоже жениться хочу, а тут есть одна, вообще крутая, но она обещает, что замуж выйдет только за того, кто ее в бою заломает, а давай ты в моей снаряге?»
– В доспехах, что ли?
– Во, в моих доспехах выйдешь и ее заломаешь. Тот – не вопрос, братишка, надел, богатыршу заломал… Ну он правда страшный был… А после свадьбы она ночью мужа потрогала, а это не тот. Она его за ногу к потолку подвесила, а сама спать легла. И утром такая ну его допрашивать, кто это был, он ей и рассказал. Она ему и говорит: «Ну ты и дятел, я же слово дала, что замуж выйду за того, кто меня поборет, это значит, смерть его жене». Он ей: «Ты что, это ж моя сестра». А она ему: «Да мне насрать, что она сестра твоя! Мы ж с ней служили вместе, а теперь из-за тебя, дурака…»
– Знаю я эту сказку и эту музыку, – кротко сказала Эля, щелкнула по экрану, промотала десяток композиций, вернулась, включила погромче. – Эта?
– Эта, – признал Сирожиддин на первых же тактах «Полета Валькирий». – А Иван еще говорил, на нее в театр сходить можно?
– На Вагнера-то? Да посмотрю в афише. А к чему он тебе все это рассказывал?
– Чтоб я на тебя не надрачивал, – сухо и с достоинством сообщил Сирожиддин.
Эля задрала брови.
Засранец!
Но какова формулировка, не подкопаешься же ни с какого бока. Нашелся, понимаешь, Гуннар, или как там его. Да и Ванька, блин, педагог педагогович. Урою.
– А я еще подумал, – добавил Сирожиддин, – тот парень, ну младший брат, чего он, дурак, не подождал, ну подкачался бы, поучился у зятя егойному кун-фу, глядишь бы и сам справился. А так, Иван сказал, там вообще все друг друга перерезали?
– Ну да.
– У нас… Ну, у деда… Тоже с какой-то тупизны же все началось. Какой-то бизнес не поделили нормально.
– Оно обычно так и бывает, – мрачно сказала Эля, – задним числом смотришь – матерь божия, ведь можно было тогда нормально порешать. А потом уже все, сгорел амбар – гори и хата.
Сирожиддин подавленно молчал. Эля решила сменить тему:
– На самом деле что ты про переиграть подумал, это же очень круто. Все мифы и легенды, особенно которые с плохим концом, они же как дорожные знаки. Туда не ходи, кирпич башка попадет.
Сирожиддин фыркнул.
– А куда ходи тогда?
– Вот ты сам напрягся и предложил вариант подкачаться самому, да? Мы же всегда выбираем между плохим концом и открытым.
– Да ладно, – обиделся Сирожиддин, – сколько сказок кончается тем, что все поженились и стали жить счастливо.
– Я тебя уверяю, «поженились» – это не конец истории, а самое начало. Где жить? Что жрать? Какую посуду покупать? Сколько детей рожать, как их воспитывать, к какому врачу бежать, если зубы режутся? Если конец, то только плохой конец. А если хороший конец – считай, открытый. Не-о-пре-де-лен-ность.
– Что-то мне так не нравится.
– А вариантов-то? Хорошо, когда хоть предупреждают, что вон там – плохо кончится, можно хоть как-то повертеться. Главное, сообразить вовремя, с каких рельсов спрыгнуть. Мне вон Аня тоже говорит про мое кино в голове – не смотри пассивно. Вмешивайся. Гни рельсу. А я пока не знаю, как вмешиваться.
Тему про Элино кино Сирожиддин любил. Ляжет вечером на свой матрас и «Эля, расскажи». И лежит тихонько, слушает. Даже, кажется, завидовал.
– А как ты вмешаешься? Тебя же там нет?
– Вот я и не знаю как.
Она круто свернула к магазину.
– Есть идея накупить мороженого и клубники.
– А откуда деньги? – встрепенулся Сирожиддин.
– Мика премию обещал.
– Хорошо вам, у нас премию только на Новый год дают, – посетовал Сирожиддин, трудящийся винта и процессора.
– Нам хорошо, – промурлыкала Эля, ввернулась в пустое стояночное место и отстегнула сумку от лямок. Та теперь пристегнутой ездила всегда. Из сумки заорал телефон. – Вот же вспомнишь татарина, он и появится, – буркнула Эля, по мелодии поняв, что звонит Мика. – Ну чего, рабочий день-то того уже? Алё, начальник, чего хочешь?
– Батыр-апа, – быстро сказал Мика, – завтра чтобы все были вовремя, блестящие, с мытой шеей. Ко мне в два придут немцы формально обсуждать наш пакет зонирования у магистралей. Прикинь, он на их нормативную базу лег с удобством. Всех оповести, построй, утром проверишь, чтобы у всех были зубы почищены. Отбой.
Эля осталась с телефоном в руке. Хоть обратно на работу езжай, а.
– Так, – сказала она, – Сирожиддин, бери мою карту, дуй в магазин сам, я в машине посижу. Работа.
Сирожиддин кивнул, взял протянутую карточку и уплелся. Эля подняла конторский чат и начала наводить в нем бурю и натиск.

* * *

После того как рыжая помогла мне вымыться и принесла еды, я поняла, что сейчас вырублюсь. Она заставила меня выпить густой фруктовый сок, остальное унесла нетронутым, и я засыпаю там, где сидела. Едва хватило сил растянуться.
Просыпаюсь от того, что воротник комбинезона давит на шею. Раздеваюсь, засыпаю обратно. Просыпаюсь снова, добираюсь до толчка, с трудом – рукояток-то нет – организовываю себе гигиену, залезаю обратно на койку – и снова спать.
И так, похоже, долго. Часов у меня нет, корабль со мной не общается, но в конце концов я понимаю, что, во-первых, выспалась, а во-вторых, хочу жрать. Сажусь на своей полке и задумчиво смотрю на дверь. Интересно, когда ж теперь меня отсюда выпустят? Ни связи, ни даже выраженной камеры контроля не видно. Помахать руками и поорать?
Орать, наверное, я не буду, а немного физкультуры, пожалуй, не помешает.
Любопытно, что дверь открывается, едва я успеваю нормально разогреться.
Они пришли вдвоем – вчерашняя рыжая и скуластая брюнетка с грацией волчицы. И они привезли мне кресло-каталку.
– А протезов у вас нет? Столько лет станция в боях, неужели никому не понадобилось?
Красотки переглядываются.
– Нет.
– Никого не ранило?
– Хм. Нет, мы просто не будим траченных, – говорит скуластая с таким недоумением, будто я у нее спросила, каким концом держат ложку в руке.
Я пару секунд перевариваю. Ну да. У них полмиллиона человек в морозилках. Боевое дежурство, насколько я слышала, – тысяч двадцать самое большее, а то и меньше, а оттуда все равно обратно в морозилку, кто жив остался. Зачем им протезы, ну. Техничненько, да.
Еду на коляске. Чувствую себя… Ну, плохо чувствую. На «Гвозде» я нормальный человек, а на поверхности так даже продвинутая модель повышенной проходимости. А тут что?
Зато не надо думать, куда сесть. Подвезли к столу, поставили.
Стол длинный, вытянутая буква U, я сижу у внешнего основания одной из ножек. Еда вся в одноразовых гелевых сосках, на вкус прилично, а вот текстура либо жидкая, либо полужидкая, у нас как-то давно от этого отказались, а эти как первый год в пространстве.
Я ем. Вокруг меня приходят, уходят, едят, о чем-то разговаривают женщины. Молодые и средних лет, ни одной пожилой. Все обморочно хороши собой, хотя и очень по-разному, не то чтобы были похожи на стайку клонов. Текк совсем с ума сошел за все эти годы? Ладно, нет мужчин – он имел право набирать в команду всех, кого захочет, – но где хоть одна бабка? Тоже в морозилке? Я старательно жую, стараясь не слишком заметно стрелять глазами во все стороны. С другой стороны, а чего тут подозрительного, я тут впервые, любопытство законно.
Звонко цокая незапененными подошвами, вбегает очередная царевна со стопкой пластика.
– В завтрашней группе смотрите какие лапочки! Я на двоих пометку поставила, остальных разбирайте!
За столом оживление, стопка разлетается по рукам, женщины разбиваются на маленькие группки, листки передают из рук в руки. Девушка, которая принесла их, в упор смотрит на меня, подносит руку к виску, ахает.
– Шуши? Так она жива? Вот коза! – И расплывается в улыбке.
Остальные отрываются от приятного изучения чего-то мне неизвестного, поглядывают поочередно на нее и на меня.
– Была жива сорок лет назад, – поясняю я девушке на всякий случай, – я давно в пути.
– Сколько тебе лет? – очень серьезно спрашивает вчерашняя негритянка. В изучении карточек она участия не принимает, сидит строго напротив меня и занимается своим делом в каком-то планшете.
Я открываю было рот, но она поднимает палец и строго уточняет:
– Сколько тебе на самом деле  лет?
Если бы Валуева не озвучила мне все цифры, я бы сейчас могла и растеряться. Тридцать семь лет я валялась в запасниках «Гвоздя», пока не понадобилась ернинской программе. До этого – четыре года в морозилке орбитальной станции Убежища, где, собственно, и рассчитывала проснуться. Итого мне сейчас…
– Шестьдесят три года.
– Ноги ты потеряла после первого климакса?
– Чего?
– Когда у тебя был первый климакс? – терпеливо уточняет она.
– Какой, блин, климакс, мне теплых-то двадцать два, по мне не видно, что ли? – сердито отвечаю я.
Они переглядываются снова.
– Ты лежала в морозилке?
– И лежала бы дальше, если бы меня по генной карте не подняла ернинская программа.
Темнокожая девушка роняет планшет.
– Ернин умер!
– Давно умер, – соглашаюсь я, – но оставил капитану Картрайт какую-то программу. Программа порылась в морозилке и подняла меня.
– Я доложу капитану, – тихо говорит рыжая.
– Да, – кивает темнокожая.
Остальные, надо сказать, тоже как-то поскучнели, карточки отложили и все таращатся на меня.
Я отставляю в сторонку пустую грушу из-под протеинового пюре, складываю руки перед собой и смотрю на девушку напротив.
– А можно мне ну хоть что-нибудь объяснить?
Они опять переглядываются.
– Она дочь Шуши, – говорит рыжая, – и, кстати, лично она ни в чем не виновата.
– В чем именно я не виновата?
– Сейчас узнаешь, – с кривой усмешкой говорит темнокожая, барабанит тонкими пальцами по столу, окидывает взглядом тех, кто стоит рядом. – Оглянись вокруг. Все мы, а также твоя мама, ты и, боюсь, твои сестры – все мы носим один примечательный генокомплекс.
– Но мои гены лежат открыто в базе, – удивляюсь я. – Никаких особенных генокомплексов у меня нет.
Она гадко улыбается.
– Он распределенный. Чтобы его найти, надо знать, что ищешь. Полторы тысячи маленьких, очень маленьких вкраплений в латентных зонах. То есть в обычно латентных.
– Понятно, – говорю я.
– Этот генокомплекс ничего, от слова абсолютно, не дает человеку до момента свертывания полового гормонального фона…
– Кроме форсирования защиты яйцеклетки, – мрачно добавляет скуластая с той стороны стола. Остальные понимающе кивают.
– Да, кроме этого. Ты бесплодна, ты знаешь это?
– Да, Эвелин предупреждала, что я не смогу забеременеть естественным путем, – киваю я.
– Эвелин?
– Она врач, как и Шуши. Но Эвелин больше с нами, детьми, занималась, а Шуши – хирург, мы ее почти и не видели.
Женщины опять переглядываются.
– Шуши всегда хотела быть нормальным врачом, просто лечить, – говорит у меня за спиной рыжая, – чего удивляться?
– Тогда зачем? – Негритянка кивает на меня, голос ее срывается.
Ответа нет.
Скуластая подсаживается поближе, пристально смотрит на меня.
– В момент окончательного прекращения половой функции наш замечательный генокомплекс обнуляет значение апоптоза по всему организму и запускает регенерацию к той точке, когда половой статус только что сформировался. Регенерацию всего, что только можно регенерировать. Мозг. Кости. Сердце. – Она ухмыляется и проводит пальцем по скуле. – Зубы. Волосы. Кожа… – она кивает на мои колени, – ноги.
Я обалдело хлопаю глазами.
– Регенерация?
– А теперь трудная часть. Скажи, дитя, как называются люди, у которых в жизни есть момент запланированного прекращения половой функции?
Я озираюсь. Они все молчат и смотрят на меня. Ни одного мужчины. Ни одной старухи.
– Климакс? – говорю я. – То есть женщины?
Они молчат.
– А что мужчины? – спрашиваю я.
Скуластая усмехается.
– Можно кастрировать. Тогда, может быть, сработает.
– Но…
– Ну, – обводит она рукой стол, – много ты видишь мужчин, которые согласились попробовать?
– А что стало с теми, кто не согласился? – осторожно спрашиваю я.
– Их съело время, дитя, – говорит хриплый мужской голос из темноты. Женщины синхронно встают и отдают честь. Сидеть остаюсь я одна.
Капитан Текк въезжает в зал на шикарном кресле – пожалуй, не хуже, чем у капитана Картрайт. «А ведь они ровесники», – соображаю я. Но Текк выглядит похуже, чем капитан Хелен, у нее открыты лицо и руки – все вполне человеческое, хотя, конечно, очень хрупкое, – а то, чего не нужно видеть, упрятано под покрывала и складки верхней одежды. Лицо Текка с левой стороны полностью киборгизировано, нет ничего даже похожего на глаз. Свободна только нижняя челюсть. Борода, впрочем, аккуратно подстрижена – за Текком явно ухаживают не только медицинские боты. Из правого – зрячего – глаза сочится слеза. Из пальцев обеих рук выглядывают и прячутся в запутанную структуру кресла управляющие волокна, а путаница дышащих, пульсирующих, наполненных чем-то жидким шлангов жизнеобеспечения бесстыдно выставлена напоказ. Над плечами Текка висят и медленно поворачиваются туда-сюда два черных матовых дрона – видимо, его зрение, а может, и слух тоже. В общем, чувствуется, что от половой функции капитан решил не отказываться.
– Сержант Србуи Кульд, – говорит капитан Текк, – Елена сегодня прислала мне ваше личное дело, и я ознакомился с ним. Вы чертовски упрямая девочка, сержант.
Встать и отдать честь я не могу, приходится просто наклонить голову.
– Я понятия не имел, что Федор в курсе наших биологических махинаций. Более того, я надеялся, что ни они сами, ни информация о них никогда не покинут стен нашей тюрьмы. Однако вы, сержант, и есть самый страшный знак нашей неудачи.
– В чем же неудача? – сердито спрашиваю я.
– В том, что ваша мать выжила, уж не знаю, как это ей удалось. Поверьте, моего попущения в этом не было. И теперь там, на новой Земле, людям придется… Придется что-то с этим делать. Что-то делать с тем, что человечество расколется на две ветви… И, я думаю, постепенно вымрет. Но может быть, люди вовремя сообразят и перережут всю вашу семью, а тела сожгут. Я искренне на это надеюсь.
– Хотя бы где вы это взяли? – сердито спрашиваю я. – Вряд ли собрали из ничего?
– Сначала я думал, что это военный трофей, – говорит капитан Текк, – но уже много лет боюсь, что это бомба замедленного действия, которую я, дурак, подобрал и принес людям.
– А почему, – неожиданно для себя спрашиваю я, – почему вы не поделились этой… возможностью с капитаном Картрайт?
Текк дергает головой.
– Потому что ее фамилия Картрайт!
Я хлопаю глазами в недоумении и боковым зрением вижу, как сразу две женщины за столом прикрывают лица рукой одинаковым жестом досады.
– На самом деле Елена не взяла бы от меня даже стакана воды, – спокойнее говорит Текк, – тогда. А сейчас поздно.
Стоп. Ернин – брат леди Хелен. Значит, ее фамилия должна быть Ернина. Елена Ернина. А она Картрайт. «Ах ты ж, – думаю я, – ах ты…»
– Наши пути с Хелен Картрайт, – чуть мягче поясняет капитан Текк, – ведут в разные стороны. Она возит заморозку с Земли на новую Землю. Мне и моей команде на той, новой, Земле делать нечего.
Я молчу. Трудно спорить с тем, что четыреста с чем-то тысяч зэков после нескольких циклов второй готовности – так себе подарок, а сам Текк в полной гравитации и дня не продержится, но что с остальной командой?
Оглядываюсь. Все молчат и смотрят на меня. И чернокожая девушка, а за ней и остальные согласно кивают.
– Никто из нас не пойдет на «Гвоздь», дитя, – говорит Текк. – Мы – война. Нам нечего делать на планете, где живут люди.

* * *

Мика распахнул дверь в проектную жестом профессионального экскурсовода и сказал по-немецки:
– А тут мой креативный центр. Моя маленькая Кремниевая долина.
Немцы вошли. Эля зыркнула над экраном – двое действительно были немцы как немцы: светловолосые, розовенькие, задний посимпатичнее, а передний совсем поросеночек поросеночком и золотые очочки. За немецкими немцами зашли немцы не вполне немецкого вида – двое бровастых, темноволосых, с характерными среднеазиатскими скулами. Но тоже аккуратно выбритые, в отчаянно формальных, хорошо сидящих костюмах. Все четверо не поленились войти в проектную и перегородили все свободное пространство.
– Не велика ваша долина, – иронично сообщил поросеночек.
– Если курятник выстроить размером со стадион, вы думаете, его обитателям будет проще нести золотые яйца? – спросил Мика.
«Блин, какое счастье, что я одна тут в дойче секу», – подумала Эля и спрятала ухмылку за экраном. Парни бы ему показали «курятник». Звенел бы потом золотыми яйцами. Однако немцы шутку оценили, вежливо поржали, Мика предложил не беспокоить далее магов и волшебников, немцы культурно поржали опять и вымелись.
Эля проводила немцев и Мику взглядом. Мика тоже, надо сказать, влез в свой чудовищно дорогой пиджак вида «с пугала снял» – серенький в мелкую горчичную елочку, к стене прислонить – сольешься, а выглядит… Ну да, знаем мы эти грязных оттенков скучные одежки, в которых человек выглядит не то крестным отцом, не то консультантом из округа Колумбия. Сама она полностью отражала концепт креативного чудика, сидела себе, натянув капюшон худи на голову. Окошко за спиной она по весеннему делу предпочитала держать приоткрытым, а все-таки еще прохладно, в шею свистит. Надо работать. Золотые яйца сами себя не отложат, да-с.
Наверное, час или чуть больше удалось поработать спокойно, и тут тренькнуло сообщение от Сирожиддина:
«Эля, выйди в коридор? Я свитер купил, посмотри как?»
Ну ваще. Ну ваще. Часть зарплаты, согласно Аниному совету, Сирожиддин сдавал в общак, на еду, но две трети ему оставили в собственное распоряжение. Опять же, Аня велела нишкнуть и не вмешиваться без запроса – просрет так просрет, опыт надо нарабатывать. И вот нате – свитер!
«Пять минут», – настучала Эля в ответ и вернулась к своим расчетам. Надо было добить этот слой, чего тут осталось.
Слой кончился – его оставалось действительно немного, Эля встряхнулась, сохранилась, стащила капюшон и вышла в коридор. В самом его конце, метрах в тридцати, Сирожиддин стоял у окна и смотрел куда-то вниз.
Были на нем все те же давно отмытые кроссовки, нормкоровские синенькие джинсы и невероятно унылый, скучилищный черный свитерок, в котором Сирожиддин был похож на молодого Киану Ривза в роли молодого Стива Джобса. Эля ахнула, обошла Сирожиддина, подняла брови.
– Огнище. Где взял?
– А мне тут подсказали магазин для высоких.
Эля перестала разглядывать свитерок и глянула выше. Ах вот в чем дело. Эффект от свитерка доводила до характерного щелчка узенькая тоненькая оправа из темно-серого пластика… Без стекол.
– Где очки взял?
– Леха же отдал вчера, у него разбитые валялись, я просто стекла вынул.
– Ты просто сотрясатель вселенной, парень. Будь я эйчаркой, я б тебя сразу наняла директором по айти.
– Нравится? – тихо спросил Сирожиддин и слегка покраснел.
– Не то слово!
– Во. Я с работы сегодня пораньше отпросился. Домой сам приеду.
– М? – с интересом спросила Эля.
– У меня свидание, – сказал Сирожиддин.
Умная Эличка  перехватила Элю посередине прыжка и поставила обратно. Визжать и обниматься – потом. Тут, блин, Микины немцы где-то за стенкой.
– Да ты что! Из класса? – жадно спросила Эля.
– Не, – махнул головой Сирожиддин, – с конкурса одна девочка… Мы там на форуме же обсуждали, у кого какой проект. Она сказала, у меня крутой нарратив, – похвастался он.
Эля зажмурилась и помотала головой. Сквозь нее летели золотые пузырьки, сталкиваясь в голове и взрываясь, и казалось, искры от них должны брызгать из ушей.
– А ты еще говорил, что литература – туфта, – пробормотала она.
– При чем тут литература? – удивился Сирожиддин.
За спиной у них затопали. Эля быстро ткнула Сирожиддина кулаком в середину черного свитера, шепнула: «Удачи!» – и дунула в сторону своего кремниевого курятника. Дверь в переговорку была открыта, кто-то из немцев уже стоял снаружи, но глядя внутрь и явно перегораживая всем остальным выход, и продолжал толковать о подзаконных актах и процедурных позициях. Эля доскакала до своей двери, остановилась, глядя на Сирожиддина. За окном на мгновение вышло солнце, и Сирожиддин превратился в черный длинный силуэт. Солнце спряталось, свет стал мягче. Тут немцы наконец пробили пробку и выкатились в коридор все. За ними вышел Мика, за ним – старшая Микина юристка Инга, за ней остальные юристы – Андрей и Марк Моисеевич. Вся толпа двинулась в сторону Сирожиддина, который продолжал смотреть на Элю поверх голов и улыбаться. Толпа уже почти прошла мимо него, заворачивая за угол в сторону лифта, как выражение лица Сирожиддина вдруг изменилось. Он смотрел не на Элю, а вниз, на кого-то рядом с собой, с этим кем-то разговаривал, и вид у него становился все более испуганным. Эля, собравшаяся было уйти, споткнулась и вытянула шею. Что там происходит? Наконец вся толпа прошла к лифтам, остался один Сирожиддин, который отступал спиной вперед, а потом, после пиликанья открывшейся и закрывшейся лифтовой двери, дунул к Эле бегом.
– Что такое? – спросила Эля.
Сирожиддин схватил ее двумя руками за руку и тяжело дышал.
– Что такое? – повторила она.
– Он меня узнал. По фамилии назвал. Ты, говорит, сын Хайрулло? Я говорю – да. Он говорит: «Ты, что ли, здесь работаешь?» Я говорю – да. А Микраз Ринатович говорит: «Очень толковый мальчик, далеко пойдет, пока стажер…» Он говорит: «Я обязательно вернусь сегодня с тобой поговорить», – и они уехали.
– Кто – он?
– Он фамилию назвал.
Эля вспомнила двух бровастых ненемецких немцев и открыла рот, но тут Сирожиддин наконец сказал главное:
– Нахимджон мне эту фамилию называл когда-то. Но я не помню, были они за деда… Или наоборот.
С грохотом захлопнув все, что Эля чувствовала и думала по поводу происходящего, умная Эличка  перекрыла все потоки на себя.
– Так, дружок. Уебывай с работы немедленно. На свое свидание, где там оно у тебя. Ничего, посидишь в кафешке с ноутом. Захвати зарядку, чтобы точно была. И для телефона тоже. После свидания домой не езжай, я тебе напишу, наверное, поедешь ночевать к каким-нибудь моим друзьям. Как сядешь в тихом месте, немедленно напиши Нахимджону. Бегом!
Сирожиддин кивнул и слинял. Эля прикусила кулак, прикидывая. Выследить мальчишку прямо сейчас ненемецкие немцы вряд ли смогут, они не готовы, даже если это вдруг им и актуально. Через пятнадцать минут он провалится в метро – и ищи-свищи. Нахимджон через ФСИН ответит дай бог через три-четыре дня, а то и через неделю. Надо поговорить с Микой.

Эля ушла к себе, не стала даже открывать работу – что толку, голова все равно не тем занята, написала Мике: «Как вернешься – свистни, срочное дело», – и села организовывать отход. Списалась с Галкой, договорилась, что к ним на ночь упадет ее младенец, написала Маринке со Спартой, что, наоборот, сегодня не придет, опять аврал, просила целовать Варвару в обе щеки.
Написала Сирожиддину, куда идти сегодня ночевать и что если завтра она не начнет первое сообщение со слова «колбаса», то он тихо-тихо, поездом, удирает к Сергею в Миасс по такому-то адресу. Можно было бы и к Элиной маме, но ее-то можно вычислить, а Серегу не вычислишь.
«А у него паспорт-то с собой? – ахнула она про себя. – А, ну с собой, конечно». Ничего. Боже, только бы это все не понадобилось.
Что, блин, за жизнь, то один палп фикшн, то другой.
Стерла из мессенджера все последние диалоги, кроме сообщения Мике, и повеселела. Сирожиддин не бэкап, у него свои ноги есть. Этнические мафии, они, конечно, противные, но мы московских застройщиков обули, что нам мафия.
Теперь Мика.
В ожидании она пошла пожрать, сидела с кофе, смотрела в окно. Облака шли огромными валами с запада. Эле в Москве всегда казалось, что эти облака еще помнят Балтийское море, но, наверное, ерунда. В любом случае они тут были какие-то не такие, как у них дома.
Мика вернулся часа через полтора, встрепанный, но веселый.
– Слушай, – сказал он, – эти-то, которые некоренные немцы, оказалось, знают твоего мальчишку, точнее, семью его. Они вообще его забрать хотят в Германию, сегодня должны после работы за ним заехать.
У Эли упало все, что могло упасть.
– Мика, – сказала она, – я парня не отдам.
Мика поднял брови и ничего не ответил.
– Мика, он не помнит, эти чуваки были с их стороны или со стороны тех, кто всю их семью перерезал. А мы с тобой их не различим даже с рентгеном. Какая Германия? Может, они его до первой канавы довезут – и все.
Мика побледнел.
– Черт, действительно. Ты же говорила, что там какой-то треш.
– Ну вот, его брат в Россию вывез маленького. А больше из всей семьи никого не осталось.
Эля вспомнила рассказ Сирожиддина: «Я сижу в кресле, пристегнутый, а они стоят вокруг мамы и смеются. А потом приезжает еще одна машина, все куда-то бегут и падают, а из другой машины вылезает Нахимджон, бросает автомат, забирает меня… И кладет в свою машину на пол, и я больше ничего не вижу…»
– Вот нам тут этого всего не надо, понимаешь? – сказала она Мике.
– Ваще не надо! – горячо согласился Мика. – Так. У них там рабочий день закончится через полчаса. Еще дороги минут тридцать. Гони мальчишку из здания.
– Ты что, он уже далеко, я его даже ночевать в новое место на сегодня пристроила.
– Ага, – принял вводную Мика и повис с приоткрытым ртом, что означало работу мысли на совсем уж тяжелых скоростях, – так. Скажи парням срочно привести переговорку в идеальное состояние, убрать в угол рабочий стол, стащить кресло и журнальный стол к дивану. И пусть Влад бегом распакует и поставит туда на рабочий стол эту дуру для кофе по-арабски, которая у меня в кабинете на шкафу болтается, он знает. Сама – по форме «С».
Эля кивнула. Мика горестно сморщился – то ли устоит свежий бизнес в таких-то привходящих обстоятельствах, то ли нет, – но ухмыльнулся и хлопнул ее по плечу.
– Думаю, отобьемся. Беги.
Форма «С» означала тяжелую артиллерию. Эля бегом раздала народу распоряжения, утихомирила Влада, которому вовсе не улыбалось все бросать и распаковывать не пойми что, и полезла в шкаф. Там у дальней стенки, аккуратно закатанная в икеевскую пленочную оболочку, висела на плечиках форма «С». Белая блузка с отложным воротничком. Черная, чуть тесная юбка-карандаш. Пакет с двумя парами (на всякий случай) нюдовых колготок, в нем же нюдовый лифчик с огроменным пушапом. В отдельном пакете – тугая резинка, расческа, шиньон цвета Элиных волос, коробочка с золотыми серьгами и помада цвета пожарной машины. Очки без диоптрий у Эли лежали в ящике рабочего стола – ими она пользовалась часто. Эля вытащила пакет со шмотками, нырнула в нижнюю часть шкафа – за горой пейнтбольной снаряги, которую держали под рукой Влад и Славка, мелькнул розовенький пакет. Ага!
Раньше босоножки стояли там просто в мешочке, но Эля заколебалась объяснять парням, что эти шпильки на завязочках, даже стоковые, стоят гораздо больше, чем все их снаряжение, а оружием являются более страшным. Так что джиммичушки теперь лежали в почти бронированной коробке, обложенные пузырчатой пленкой.
Эля собрала все в охапку и рванула в сортир. Помаду с непривычки придется перерисовывать раза три, нужен запас времени. А его немного.
Когда она вылетела из сортира с пакетом своей нормальной одежды, в коридоре наскочила на Мику, бродившего туда-сюда с видом накуренного медведя в очереди к стоматологу: глаза расфокусированы, рот скривился, бородка всклокочена.
– Давай в переговорку, пусть тебе Влад покажет, как этой хреновиной пользоваться. Кофе зерновой обычный возьми, просто свежую пачку вытащи и достань из-под стола пару бутылок этой, негазированной «Перье» – одну на столик, вторую – к этой сраной кофеварке. Больше пафоса, поняла?
Эля инструкцию приняла и побежала исполнять. Мика что-то придумал. Объяснения – потом.

* * *

Капитан Текк покидает кают-компанию, не попрощавшись, просто кресло вдруг разворачивается и уезжает в темноту. Один из дронов над его плечом разворачивается снимающей стороной к свету и даже из коридора поблескивает, как внимательный взгляд в мою сторону. Часть женщин уходят тоже, одна за другой.
– Забыл спросить, – раздается голос Текка из динамика, – тебе еще что-нибудь нужно?
– Вообще-то я прилетела посмотреть ваши записи во время исчезновения радужного моста.
– А. Посадите ее к любому свободному экрану, пусть смотрит, что есть в доступе.
Я замираю.
«Текк, ты же не имеешь в виду…»
Рыжая без предупреждения дергает мое кресло и катит его к ряду экранов вдоль стены. Хлопает ладонью по столу, пробегает пальцами, поднимает глаза вверх.
– Ну так завизируй ее, – сердито говорит она в воздух, так же бесцеремонно берет меня за запястье и прикладывает ладонью к столу.
Экран мерцает, мгновение играет бликами и выводит прелестную в своей архаичности структуру папок.
– На, дитя, – говорит рыжая, – что найдешь, все твое. Устанешь – постучи по столу, скажи, пусть вызовет Хильду. Я приду и отвезу тебя в комнату. – Она медлит, колеблясь. – Если тебе нужен секс, у нас сейчас как раз разморожено много свежих парней, есть очень симпатичные.
Я смотрю на нее, видимо, довольно дико, потому что она смеется.
– Да ладно тебе! Чтобы дочь Шуши – и была против секса?
– Не, – говорю я, – секс – это хорошо, но я люблю все-таки со знакомыми…
– Ну ты как хочешь, главное, знай, что это можно устроить в два притопа.
– Подожди, Хильда, – говорю я осторожно, – прости за любопытство, но вот вы такие все офигенские, а Шуши, ну и я, и мы все, мы, в общем, обычные. Не уродки, но обычные.
– А, так это не генетика, – смеется она, – это мы тут просто развлекаемся, ну да. Это последние лет тридцать только, работы поменьше стало, раненых нет, ремонт штатный весь, вот мы и… балуемся.
Я зависаю и хочу спросить – а как эта вражеская генетика относится к пластическим операциям, неужели не регенерит их обратно? Потом соображаю, что, наверное, она и не имеет в виду хирургию. Ведь они все очень разные. Может быть, так выглядят здоровье и довольство собой… помноженные на десятилетия. Тем временем рыжая исчезает.
В кают-компании остались две женщины – та темнокожая по-прежнему сидит за столом с планшетом, а другая – за экраном по ту сторону большого стола, почти строго спиной ко мне, я вижу только золотистые кудри, небрежно сколотые на затылке, нежное розовое ухо и изящную линию плеча.
Пожимаю плечами. Мне уже не привыкать копаться в сырых данных. Ну ладно. Покажите мне, что у вас тут есть… в доступе.
Несколько часов спустя Хильда отвозит меня в комнату отдохнуть, поесть и воспользоваться туалетом. Как я соскучилась по своим протезам, сил нет.
– Кстати, Текк тебя зря напугал, – секретным голосом уточняет она как-то совсем некстати, – наши мужчины из команды в основном живы. Просто мы их редко размораживаем.
Я молча киваю.
– Может, когда-нибудь… – задумчиво говорит она, – я Стена лет двадцать уже не будила, у него такие сосуды, страшно.
– Заморозка – дело серьезное, – соглашаюсь я. Она кивает и меняет тему.
Хильда почти не упоминает о Шуши, в основном расспрашивает о сестрах. В ее голосе мелькает тень не то чтобы зависти… Но какая-то мечтательность. Вряд ли они тут так уж тоскуют о детях, но азарт строительства новой Земли – это, конечно, соблазнительно. Я, может, и сама бы увлеклась – там столько всякого разного, выбирай не хочу, – но протезы в полной гравитации носить очень неудобно. Мне говорили, что на старой Земле g  было немножко поменьше.
Хильда везет меня обратно в кают-компанию, подкатывает к столу, уходит. Я копаюсь в данных. Точнее, я копаюсь в данных о данных. Даты сохранений. Переносы массивов. Траектории изменений. Вроде бы на вид все пристойно – я прохожусь день за днем, час за часом полностью по всем данным с камер, смотревших в сторону окна Доллара, и нет, я не вижу никаких махинаций. Может быть, я просто не туда или не так смотрю. Хильда приходит каждый раз, когда я прошу, устраивает меня, кормит, поит, приносит сухие полотенца, предлагает какой-то приятно пахнущий крем для волос (я не отказываюсь), делает мне массаж спины («Дитя, это возмутительно, в каком состоянии твои мышцы») и отвозит меня в местный аналог качалки. Так проходит несколько дней – я не считаю, мне не до того. Текк хитрит. Зачем он хитрит?.. Что ему от меня скрывать, когда уже столько рассказано?
Наконец я сдаюсь.
– Капитан Текк, – говорю я в пустоту, оттолкнувшись обеими руками от стола – коляска чуть отъезжает и останавливается, – прошу вас, верните меня на «Гвоздь». Я изучила те материалы, которые хотела изучить.
– Ты не обязана возвращаться, – отвечает динамик.
– Обязана.
– Добро, дитя.
Хильда приносит мой скафандр. Он чист, приятно пахнет изнутри и полностью перезаряжен. Меня, и горелку, и пустые кислородные баллоны, по-прежнему прикрученные к ней, грузят в маленький автоматический кораблик. Хильда улыбается на прощание и машет рукой. «ВолгаЛаг» выплевывает меня в сторону «Гвоздя».
В этот раз все происходит быстро. Два часа на ровной тяге, переворот «вверх ногами» на последней трети, торможение, плавный вход в открывшуюся прямо подо мной шахту. Клипса аккаунта над ухом оживает.
– Сержант Србуи Кульд, – чопорно говорит «Гвоздь» и замолкает. Для меня явно нет готовой программы действий типа «засунуть ее в морозильник» или «немедленно доставить на выволочку». Впрочем, второе я сейчас сама себе организую.
– Гвоздь, согласуй мне расписание с Валуевой.
– Сержант Кульд, доктор Валуева готова принять вас немедленно.
И, заметьте, никаких биологических проверок.
Валуева курит и смотрит в интерактивное окно. Вид у нее усталый.
– Рассказывай, – роняет она, не глядя на меня.
– Моя третья мать, Шуши, имеет общий со всей командой «ВолгаЛага» генокомплекс. Не заметный, распределенный. Думаю, что программа Ернина искала именно его. Хотя Текк удивился, что Ернин знал о нем. На «ВолгаЛаге» мне предложили остаться у них вместо матери. Ездила я, потому что хотела просмотреть все их данные по исчезновению окна прямо на месте. Мне позволили это сделать. К сожалению, ничего нового я не нашла.
Валуева молчит.
– Больше ничего, – говорю я.
– А твои видения?
Я моргаю.
– Видения как обычно. Продолжаются.
– Насчет генокомплекса понятно, поднимем пару человек, изучим вопрос. Садись. Рассказывай.
Я рассказываю, она внимательно слушает, записывает. Черт ее знает, какие выводы она делает из моих галлюцинаций, но ей по-прежнему интересно. А вот о «ВолгаЛаге» и тамошних развлечениях – не очень.
– Извините, – не выдерживаю я, – но капитан Текк дал понять, что у них с капитаном Картрайт какой-то старый конфликт… Э-э-э… Что мне можно об этом знать?
Валуева кряхтит и морщится.
– Главное, что ты должна знать о застарелых конфликтах людей такого возраста, – это то, что они уже стали несущими конструкциями. Они ненавидят друг друга с тех пор, как тебя еще и на свете не было, – и это с учетом твоих холодных лет. Причина уже неважна. Прими как физическую константу.

Глубокой ночью я просыпаюсь, двумя руками держась за спящего Маккензи. Я думаю: вот мы с ним ровесники. Предположим… Предположим, мы прожили жизни бок о бок, мы родили и вырастили ребенка. Мы ссорились, мирились, бывало, что изменяли друг другу, но возвращались и уже не мыслим жизни по отдельности. Но… Но лет десять-пятнадцать назад мое тело вдруг перестало стареть и обновилось. У меня выросли новые ноги, затянулись шрамы. Я проживу еще очень, очень много лет. А Маккензи умрет.
Я плачу, потому что капитан Текк прав и так нельзя. На следующий день, когда я выхожу на свою обычную прогулку, оказывается, что мне запрещен проход в офицерские этажи, а моей каютой переназначена комната в секторе внешних техников.

Всего четыре дня спустя дождь перестал. Два дня я таскалась по порту за Финдлейсоном, размахивавшим списком длиной с себя, который ему оставил Битти, и мешавшим людям жить. Нужно было грузить в вагоны большие бруски со смешным названием «сони», грузить рельсы, грузить и отправлять вверх по долине корм для лошадей, какие-то детали для всего, какие-то инструменты, разборные домики для верхнего депо и черта в ступе. Примерно каждый третий отгрузчик пытался Финдлейсона обмануть, что даже в первый раз и получилось (так я узнала, что Финдлейсон не держит в уме таблицу, пришлось сесть и рисовать палкой на песке прямо за какими-то руинами, благо руин в этом городишке хватало). Второй раз я не стала ждать, пока Финдлейсон среагирует на очевидное фуфло сам, взвыла сиреной, Финдлейсон подхватил, и «сонь» из стопок по четыре быстро перевязали в стопки по шесть, как и значилось в накладной. Зачем подворовывать здоровенные деревянные бруски? Дров по городу валяется выше крыши?
Битти вернулся на третий день, похвалил Финдлейсона и велел ему идти за дальнейшими распоряжениями к Кемпбеллу, а меня и Аткинса отправил сопровождать малахольного светописца с его вагоном снаряжения на перевал, чтобы тот наделал там пейзажных картин. Так светописец был человек не злой, но несколько дней назад ему угробили всю предыдущую работу несколько Биттиных подчиненных, которые пришли заказать себе портретов. Они долго стучались в дверь, а когда светописец велел им убираться к черту, сломали запор и вошли. Проблема была в том, что обработка светописных картин требовала полной темноты, и, поскольку вместе со строителями вошло довольно много света, почти все пластинки с предыдущими изображениями полетели на выброс.
Я так и не могу взять в толк эту светопись. Все, что я видела здесь раньше, указывало на низкую магичность, да и описание лоции твердо относило ее к низкомагичным, но то, как в почти полной темноте при красно-коричневом тусклом фонарике на стеклянных пластинках Фентона проступают фигуры людей, холмов и зданий – это же не может быть технологией? Или может? Вернусь, спрошу у Братьев, они должны знать. Фентон все еще взрыкивает при виде формы строителей, но ехать на перевал ему нужно, а снаряжения у него много, так что постепенно он сменил гнев на милость. За два дня мы нашли ему подходящую платформу – его собственный экипаж пришлось снять с колес и переставить на доски, прибитые сверху на вагонное основание. А кто это будет делать? Не сам же Фентон и не мы с Аткинсом – прислали все тех же работяг Битти. Ехать по этой местности можно только и исключительно по Биттиным рельсам, все остальные дорожки и тропинки рано или поздно приводят к взрытой непролазной грязи. Даже солдаты, марширующие туда-сюда по долине, норовят забраться на насыпь и идти между рельсами – быстрее выходит. Вагоны тащат лошади, а вот наверх, на перевал, по словам Аткинса, груз затаскивает паровая машина, и вокруг нее-то и уехал колготиться сам Битти.
Я сижу на крыше фентоновского домика. Мимо проезжают дома, палатки, руины, деревянные пирамиды сигнальных башен, какие-то турки на верблюдах и осликах, группы солдат, бредущие вдоль дороги попутно нам или навстречу, меня встряхивает на каждом стыке рельсов – ну, не сильно встряхивает, не сравнишь с тем, как ехать на лошади. Аткинс предпочитает передвигаться верхом и уже ускакал куда-то вперед.
Справа – холмы. Слева – холмы. С одной стороны, меня волнует, что я уезжаю от бухты и стоящих в ней кораблей, но с другой – мы с Финдлейсоном обегали эту бухту всю, даже с западной стороны, где для Битти начали выравнивать на склоне место для дополнительной ветки рельсов. Сейчас с той пристани до железной дороги всё таскают на горбу солдатики, в лучшем случае возят турки на своих телегах. Я спросила у Финдлейсона, что такое волы, Финдлейсон пошел бурыми пятнами. Оказалось, что турки кастрируют не только мальчишек, но и домашних животных, примерно с той же целью. Но ему стоило большого труда мне это объяснить, и главное, я никак не могла взять в толк, что его так смущает, пока наконец не сообразила, что таким образом он пытается меня не обидеть. Неловко вышло, да.
Но нет, никого из Братьев в бухте мне не попалось. Понятно, что очень многое зависит от характера – если бы здесь был Ззу, он, скорее всего, уже стал бы правой рукой самого Битти, ну или по крайней мере о нем знала бы вся бухта. А вот Рри или Лмм вполне могут тихо сидеть на баке какого-нибудь из кораблей и с благожелательным видом поплевывать в воду, пока я тут прыгаю по берегу. Ну ничего, обследую пока тот конец путей, благо это не так и далеко. По словам Аткинса, рельсы идут полторы мили до большого холма, на котором когда-то была какая-то деревушка, а сейчас Битти поставил там большой склад для всего, что надо везти на войну. Потом рельсы ведут к перевалу, и наверх груз ползет на веревках – лошади там не справляются. После перевала рельсы только строятся – туда сейчас и уехал Битти, а дальше по плоскогорью идет все та же разбитая дорога, по которой постоянно слоняются туда-сюда солдаты, потому что даже рационы им возят через пень-колоду на все тех же турецких телегах. Раньше, сказал Аткинс, солдаты топали от боевых позиций до самой Балаклавы, чтобы просто набрать жратвы на свое подразделение. Теперь, слава железной дороге, им приходится переться только от боевых позиций через все плоскогорье и вниз по склону, а тут уже и склад.
Я вот думаю, что на войне искать Лмма совершенно бессмысленно. Вот случись тут Ры – тот да, тот бы обязательно был там, где грохочет всего громче, но его искать мне и не нужно, он-то дома. Соо не отошел бы от соленой воды дальше, чем нужно, чтобы набрать пресной. Ан сидел бы где-нибудь на верхней точке самого высокого склада и сортировал бы артикулы, а вокруг него бы бегали пятьдесят помощников. Нет. Зачем я тогда еду на этот перевал? Осмотреться. Принюхаться. Не знаю.
На холм лошади тянут с трудом, я даже начинаю думать, не слезть ли и не пойти ли пешком, но это надо дождаться остановки, не прыгать же с крыши на ходу. За нами следом тащится такая же платформа, заложенная «сонями» в два человеческих роста, и нам точно не стоит останавливаться и задерживать их.
Аткинс уже нашел каких-то рабочих, которые стаскивают домик и сундуки Фентона с платформы, а платформу тут же угоняют куда-то загружать со склада и поднимать на перевал. Перевал издалека казался не очень высоким, но отсюда, с холма, я вижу крошечные коробочки платформ, ползущие вверх, и понимаю, что идея снабжать войско отсюда – даже не отсюда, а из бухты у нас за спиной – пришла, видимо, в голову кому-то, не поднимавшему в жизни ничего тяжелее ложки. Но да, если воспринимать это не как злобное издевательство над людьми и животными, а как задачу, которую надо решать… Тогда Лмм может быть тут.
Дождь перестал еще ночью, а то разве стала бы я сидеть на крыше, когда можно сидеть под ней? Но сейчас низкие тучи поднялись выше, и ветер с моря разорвал их на отдельные, все еще большие, но уже прерывистые клочья. Стало гораздо теплее, и по серовато-зеленой долине желтыми пятнами скользят солнечные лучи.
Фентон носится по краю холма, выбирая место, откуда лучше всего видно и дорогу, и перевал, и поднимающиеся вверх вагоны.
Аткинс поручает мне отгонять от Фентона всех, кто будет пытаться ему мешать, а сам уезжает к Битти, наверх.
В общем, да, тут стоит оглядеться. Народу, конечно, поменьше, чем в Балаклаве, но тоже что-то непрестанно варится. Эх, без Финдлейсона разобраться, что к чему, и сунуть нос в каждую нору будет, пожалуй, потруднее, но куда мне спешить. Лмм, Лмм, где же ты, чем ты здесь занят?
На второй день приезжает с двумя вагонами деталей для машины Финдлейсон, хлопает меня по плечу, обзывает лентяем и лежебокой – поленись тут, ага, бегая за водой для фентоновских манипуляций вниз под холм с ведром! А воду он изводит в огромных количествах, то кипятит, то смешивает с какой-то дрянью, после чего ее даже выливать надо куда-нибудь подальше, чтобы какой-нибудь глупый верблюд не слизал ее с камней. В ручье внизу прыгают маленькие рыбки, и при прочих равных я бы посидела, посмотрела на них. Но куда там.
Финдлейсон тоже уезжает на перевал.
И тут – я глазам своим не верю! – в деревушке неожиданно появляются женщины. Они в белых фартуках, повязанных на темно-серые и черные платья, и в белых платочках, у них очень занятой вид, и мужчины их, что характерно, слушаются. Женщины привозят с собой из Балаклавы несколько вагонов добра, вместе с ними прибыли работники, Фентона сгоняют с облюбованного им места съемки перевала, там начинают разравнивать площадки и собирать домики. Фентон бурчит, но не слишком – он наснимал с этого, как он говорит, ракурса достаточно и теперь хочет встать так, чтобы на картину попадал путь к бухте. Ну кто я такая, чтобы возражать?
Вот я тащу фентоновскую треногу за ним через всю деревню, а он куда-то подевался. Я дошла до последних построек – Фентона нет. Тренога тяжелая, бегать с ней туда-сюда тоже не улыбается, куда он вообще делся? Наконец выруливает. Не один, а вместе с Ховсом, хирургом, который приходил что-то порешать с Битти еще в бухте. Я подхожу поближе – ну что мне, так и стоять с треногой на плечах? – и слушаю, о чем они толкуют. Сюда перевели часть госпиталя в расчете на то, что раненых сюда будет довезти легче, когда Битти доведет свою дорогу до боевых позиций. Ну да, думаю я, туда – здоровых людей и добро, обратно – побитых людей. Отличная торговля эта ваша война. Кто женщины – тоже становится понятно, это медики. Ховс с Фентоном договариваются, что завтра Фентон попробует поснимать госпиталь, Ховс уходит, и мы наконец идем снимать путь из Балаклавы, пока тень от перевала не перекрыла долину полностью.
На следующий день с перевала спускаются первые вагоны с ранеными. То есть частично они вообще-то мертвые. Кто-то просто похож на мертвого и, может быть, оклемается. Но людей на равнину под холм копать будущие могилы уже отрядили. Фентон нервно говорит мне, что часть этих людей заразные и чтобы я и не думал топтаться с ними рядом или даже с наветренной стороны, пока сплю с ним под одной крышей.
Тех раненых, что поживее, пересаживают на другие платформы и увозят в Балаклаву, а оттуда, может быть, вообще по домам. Смысл держать на войне человека без руки или без глаза? Ховс говорит тем временем, что сортировка раненых – это какая-то новая метода, что он раньше лечил и тяжелых, и ходячих единым потоком и что ему самому интересно, как там будет все устроено.
На следующий день раненых не везут, а Фентону приходит мысль забраться на перевал и поснимать оттуда, а может быть, и доехать до самой осады – я наконец узнаю название города, который пытаются уничтожить все эти замечательные люди. Ну точнее, уничтожить-то его пытаются солдаты, а люди вокруг меня стараются, чтобы солдаты при этом хотя бы частично выжили. Впрочем, на перевал вверх едут не только рельсы и фураж. Везут и ящики с чем-то явно военным под охраной вооруженных людей, наверное, патроны и какую-нибудь взрывчатку. Не камнями же они там в осажденный город кидаются? Город называется Севастополь. Что же мне делать, если, например, Лмм в нем и защищает его? Ох.
Весь следующий день Фентон пытается пробиться наверх, но вагоны заняты под завязку пришедшими свежими военными частями, сквозь деревушку прется с пересадкой, шумом, гамом страшная толпа народу в форме, мне дважды давали по шее просто потому, что не отошла вовремя с дороги (а попробуйте вовремя отскочить с полным ведром воды или с треногой на загривке), а один всадник вытянул плетью – спасибо треноге, почти весь удар пришелся на нее.
Почти три дня длилась кутерьма, наконец армейские просочились сквозь подъем на перевал, на холме стало потише. Возле госпиталя я стараюсь не ходить – слышно, как кричат люди.
С перевала спускается осунувшийся и помятый Финдлейсон с полной сумкой писем для Кемпбелла и всех, кому Битти только может приказывать, – работы еще навалом, дорога еще не достроена, а война-то, знаете ли, вовсю идет. На Финдлейсона я натыкаюсь с полным ведром воды – несла Фентону для его темных делишек, – и что вы думаете? Финдлейсон половину выпил, а в оставшееся засунул голову. Ну да, как только ушли тучи, стало жарко. Я скинула свою куртку, хожу в казенной, она лучше проветривается.
Тени с перевала наползают на холм, дело к вечеру, а с перевала почему-то везут не раненых, а вполне здоровых солдат, которые спускаются, выгружаются из вагонов и строятся. Фентон хочет все-таки пробиться наверх – ну, может быть, не со всем своим добром, а хотя бы со своим драгоценным ящиком-камерой, треногой и ящиком с запасными пластинками, так что мы толчемся у места загрузки, хотя здесь, внизу, уже почти стемнело. Он уже говорит не о сегодняшнем, а об утреннем подъеме, когда сверху, издалека, сквозь сгущающиеся сумерки начинают орать люди.
Солдаты, выгрузившиеся и еще только вылезающие из вагонов, мечутся, кто-то отбегает в сторону, кто-то бежит вверх – и тут я вижу, как далеко и высоко, очень медленно, если смотреть отсюда, но неправильно и гораздо быстрее, чем раньше, едет вагон. Из вагона вываливаются люди, пешеходы разбегаются с путей, вагон движется гораздо быстрее, чем другой, который уже почти совсем спустился сверху. Из нижнего вагона тоже начинают на ходу выпрыгивать люди.
Звук удара оттуда, где я стою, кажется негромким. Медленный вагон подскакивает и становится наперекосяк. Куски быстрого вагона отлетают в разные стороны. Отсюда кажется, что недалеко. Я оглядываюсь. Бросить треногу? Фентон меня убьет. Но тут я вижу его самого, замершего с разинутым ртом, бегу к нему, ставлю треногу рядом и лезу по склону вверх. Не знаю, собственно, зачем. Мне совсем не хочется видеть, что там произошло.
Я добираюсь к месту столкновения, тяжело дыша. Вокруг кричат, кто-то командует, кто-то тащит кого-то. Рядом со мной стоит, дрожа, здоровенный офицер и безуспешно пытается расстегнуть себе воротник. Я оглядываюсь и понимаю, зачем я здесь. У самых колес ничком – знакомый затылок, знакомая спина, за которой я бегала несколько дней. Это Битти.
На ощупь он цел. Руки согнуты в понятных местах, ноги вроде бы тоже, шея, кажется, цела. Я осторожно распрямляю ему одну руку, переворачиваю на спину. Дышит? Вроде да. Или кажется? Обе ладони оборваны до мяса, поперек лица ссадина.
– Что он? – Кто-то склоняется у меня над плечом.
– Не пойму. Надо вниз, в госпиталь.
– Тут одному ноги оторвало, – говорит кто-то у меня за спиной.
– Госпиталь прямо здесь?.. А давно?
– Да вон же.
– Соберите всех, кто на ногах, пусть пострадавшие спускаются, а кто в порядке – делают носилки! – кричат где-то в отдалении.
Битти судорожно втягивает воздух и скрючивается, прижимает руки к животу.
– Живой! – говорит кто-то у меня над головой.
– Мастер Битти? Мастер Битти? – бормочу я.
Он дышит. Тяжело, неглубоко и как-то резко. Но открывает глаза, смотрит.
– Уно?
– Вы как?
– Сейчас встану, – говорит Битти.
Я вспоминаю того матроса, которого Шторм велела привязать к доске. Что я увижу, если сейчас посмотрю на Битти вот так, наискосок? Ничего не вижу. То ли оно здесь не работает, то ли я слишком вздрючена. Опасно ли ему вставать? Вполне возможно.
– Ничего вы не встанете, – мрачно говорю я ему, – сейчас снизу придут с носилками. Если вас госпитальный врач объявит здоровым, тогда ходите. А до тех пор считайте, что я сел вам на голову и прижал к земле, ясно? И я могу это сделать, я не шучу.
– Я должен…
– Ничего не должен. Сейчас все остановлено. Темнеет. Утром всё изучите: что случилось, почему, кто виноват и как можно было предотвратить. Утром. После врача. Понятно?
– Ты невероятный нахал, Уно, – говорит Битти, но я слышу, что говорить ему трудновато и что сдался он по здравом размышлении, а не потому, что подчинился. Он лежит и дышит. Я стою на коленях рядом.
К нам подходят с носилками почти в полной темноте, Битти аккуратно перекатывают и несут. Я бреду следом.
– Куда?
– Что с ним?
– Надо, чтобы врач посмотрел, сильно разбился, неправильно дышит, – вякаю я.
– Ноги-руки на месте?
– Да.
– Занесите сюда, тут свет, хирург придет, как только закончит с предыдущим.
В полотняной высокой палатке почти светло – горят четыре яркие лампы, воняют керосином. Битти снова скрючивается, повернувшись на носилках на бок. Те, кто его несли, ушли, носилки лежат прямо на земле, я снова стою на коленях рядом.
– Живот?
– Да сам не понимаю… – выдыхает он. Лицо его очень бледное, по лбу ползут ручейки пота. Мне очень страшно.
Входят две женщины, приносят деревянные решетки и ловко собирают из них кровать – с виду довольно крепкую.
– Кровотечения нет?
– На вид нет.
– Раздевай его, мальчик.
Разумно. Я стаскиваю с Битти сапоги, расстегиваю ремень, снимаю брюки. Осторожно, стараясь поменьше его шевелить, выпутываю руку из куртки, пропихиваю куртку у него под спиной и вдруг вижу, как у него округляются глаза. Что?
Блин.
Черт.
Я прижалась к нему грудью.
Он почувствовал.
Ладно, все потом. Куртку стащила, укрыла ему ноги.
– Ты девчонка?
– Девчонка. Брата ищу. Лежите, пожалуйста, спокойно.
– Брата?
– Ну да.
– Господи! – выдыхает Битти и закрывает глаза. – Никому не говори, что ты снимала с меня штаны.
– Ну конечно, – говорю я, – всем нужно знать, что я видела в ваших штанах. Вы каждой сиделке будете это говорить?
Битти тяжело, с кашлем, выдыхает, морщится, взгляд расфокусируется.
– Здесь что? – раздается голос у меня за спиной.
В палатку заходит Лмм, смотрит на Битти. Рукава рубашки Лмма закатаны выше локтей, руки подняты и еще влажные. На рубашке и штанах брызги темного – выше середины груди и ниже колен… Там, где у него не было фартука, понимаю я.
– Ударился животом, дышит неправильно, – рапортую я, – в себя пришел. Руки-ноги вроде бы целы.
– Отойди, мальчик, – говорит Лмм и опускается на колени рядом с Битти, ни к чему не прикасаясь руками. – Принеси лампу поближе.
Я вскакиваю, снимаю одну из ламп, подношу.
Лмм трогает Битти за лицо, за шею, ощупывает грудь, живот. Заходит с противоположной стороны, подсовывает пальцы под спину. Лицо спокойное, сосредоточенное.
– Мастер?..
– Битти, – подсказываю я.
– Мастер Битти, до завтрашнего обеда лежать в постели по возможности неподвижно. Там я приду и осмотрю вас еще раз. Два ребра сломано, это мы забинтуем, но что у вас там, глубже, пока понять нельзя.
– Мне нужно… – начинает Битти, но Лмм его обрывает:
– Мастер Битти, за сутки станет ясно – или вы умрете, и мне нужно дать вам морфий, чтобы вы умирали с достоинством, или же вас можно вылечить. Если вас можно вылечить, неделя покоя необходима. Вы должны лежать смирно, тогда шанс на то, что вы встанете, возрастает несоизмеримо. Понятно?
– Но…
– Так. Вы компетентный руководитель, мастер Битти?
От жесткости этого вопроса дух захватывает даже у меня.
– Смею надеяться, – с трудом выдыхает Битти.
– Тогда вы должны быть уверены, что ваши подчиненные тоже достаточно компетентны, чтобы продержаться эту неделю без вас. Продиктуйте распоряжения своему мальчишке. – И тут Лмм наконец смотрит на меня.
Смотрит на меня.
Смотрит.
– Это и есть твой брат, Уно… Уна, верно? – шепчет Битти и ухмыляется.
Лмм встряхивает головой и прислушивается к чему-то, что происходит снаружи.
– Мастер Битти, – говорит он устало, – продиктуйте распоряжения этой девчонке. Она грамотная. Уна, отсюда никуда. Жди тут.
Он поворачивается и уходит.
– Как «никуда»? – спрашиваю я ему вслед. – А писать я чем буду? Слюнкой на ладошке?
– Врач сказал сидеть – значит, сиди, – шепчет Битти, – мне сказали лежать – я лежу…
Вскоре он засыпает. Я сижу на коленях рядом. Приходят женщины, приносят матрас, умело, даже не разбудив, перекладывают Битти в постель. Меня так же умело выдергивают в другое помещение и указывают на матрас на такой же раскладушке. Я сажусь и жду. В помещении горит керосиновая лампа. Стоят стол и стул, стоят какие-то ящики.
Не знаю, сколько проходит времени, когда Лмм все-таки приходит. Он садится со мной рядом, молча обнимает меня и сидит неподвижно.
– Алкеста умерла, – говорю я.
Он вздрагивает.
– Выкидыш.
Молчит.
– Я должна была тебя найти, – говорю я, – иначе я бы, наверное, разорвалась на клочки. Все просто живут дальше. Просто живут дальше.
– Почему ее не увезли куда-нибудь? – спрашивает Лмм.
– Не успели.
– А заранее?
– Она не хотела уезжать с верфи.
Лмм мотает головой, как от сильной боли, и тихо стонет. Кладет ладонь мне на голову, прижимает к груди и тихо-тихо качает, как маленькую.
– Ты останешься здесь?
– Нет, я вернусь, – отвечаю я как что-то очевидное. Я ведь даже не думала об этом. Остаться? Нет.
– Погоди, – вдруг соображает он, – но… лоции нет. Я бы услышал. Как ты вернешься?
– Я теперь умею. Могу сделать лоцию. Могу не делать.
– Не надо! – испуганно говорит он. – Пожалуйста, детка…
За стеной слышны чьи-то шаги, полотно у входа отодвигается, женский голос зовет:
– Доктор Навиген? Лиэм?.. Лиэм?..
Лмм встает ей навстречу, останавливается, оборачивается ко мне.
– Нет!.. Флоренс!
При свете лампы я вижу, как уходит жизнь и цвет из ее лица, как бледнеют щеки. Она старше его. Она некрасива – слишком угловатые черты. Она смотрит на меня и медленно пятится.
– О нет, – со стоном говорит Лмм, – Уна, встань. Познакомься с моей женой. Флоренс, постой!
«Какая, какая, какая еще, черт возьми, жена?» – думаю я и встаю.
Она медленно, не сводя с меня глаз, пятится и, кажется, мертвеет с каждым шагом.
И тут умная Эличка кричит мне: лови ее, лови ее сейчас же, сейчас она удерет, и его брак полетит к чертям! Она же в жизни не поверит, что все не так, как она сейчас подумала!  И я в два прыжка подскакиваю к ней, хватаю ее за обе руки, выставленные перед собой, прижимаю ее твердые маленькие кулаки к груди и говорю:
– Вы его жена? Вы жена Лмма? Вы его любите?
Она смотрит на меня, но уже не так, как на змею, а скорее как на говорящую рыбу. Хорошо.
– У меня никогда не было сестры, – говорю я, – одни братья. Я должна, наверное, сказать: добро пожаловать в семью? У нас большая семья, но мы все очень далеко. Мы не знали, что он женился. Мы не знали вообще, что он жив, понимаете?
Она пытается улыбнуться и, кажется, начинает плакать.
– Я рассказывал тебе, – говорит Лмм у меня за спиной, – что от Уны никогда не знаешь, чего можно ждать. Флоренс…
– Простите меня, – говорит она, – я… я сама не знаю, что я сейчас подумала.
– Что твой муж сидит на кровати, обнимая какую-то девчонку? – спрашивает Лмм, и я слышу, что ему тоже полегчало. Я чувствую, как словно какая-то тяжелая и острая волна проходит у нас над головами, будущее изменилось, я как-то сумела это сделать и даже не понимаю как.
– Лмм, – говорю я, – пошли утром кого-нибудь записать распоряжения мастера Битти. Я возвращаюсь домой.

Мика вернулся из сортира умытый, причесанный, благоухающий какой-то арабской дрянью. Сгреб Элю прямо в коридоре в охапку и постоял так молча несколько секунд.
– Батыр-апа, если вдруг пиздец, я тебе уже не успею ничего сказать. А вообще Ленка меня просила тебя как-нибудь привезти к нам, когда Серега еще приедет. Ну ты понимаешь.
– Серегин ход, чо, – удивилась Эля.
– Принял. Все, погнали, езжай вниз, встречай наших псевдодойчей. Говори по-английски, немецкий не понимай, поняла?
Эля кивнула и поцокала к лифту. Тайна заоблачной цены джиммичушек состояла в том, что их можно носить раз в год и не ломать при этом ноги с непривычки. Эля посмотрела на себя в зеркало в лифте – непривычный ракурс, выше обычного, ну да, на добрых десять сантиметров. Пара прядок все-таки выбилась из прически, ничего, развратная секретарша – так даже правдоподобнее. Эля украдкой поддернула лифчик, расправила блузку и белой лебедью выплыла в холл, размахивая гостевой пригласительной картой Микраза Ринатовича.
За Сирожиддином прибыл только один давешний ненемец в костюме, а с ним очень похожий на него персонаж помоложе, лет тридцати, – в пиджаке, черных джинсах и какой-то темной толстовке. Охранник? Непонятно. Эля витиевато щебетала на бритише, приглашая уважаемых гостей Микраза Ринатовича подняться на этаж, выходящий с работы народ поглядывал на них с интересом, особенно те, кто Элю узнавал.
Она пригнала, не переставая мерсикать и улыбаться, псевдонемцев к переговорке, старший вошел и замер с поднятой бровью. Ну да, переговорка-то была та же, а мебель всю передвинули, в центре стоял диван, перед диваном – узкий журнальный стол с пафосной икебаной, за которой Мика сгонял в цветочный магазин ничего не понимающего Славку, за столом – низкое кресло. Рабочий стол, за которым принимали дойчей, слился со стеной, на нем возвышалась и блистала огоньками шайтан-машина для варки арабского кофе. Мика сделал приглашающий жест и чуть ли не за ручку подвел старшего ненемца к дивану.
– Но мы… Мы просто за мальчиком приехали, – по-немецки буркнул, обращаясь к Мике, дядька помоложе.
– Разве в бизнесе что-то бывает просто? – промурлыкал Мика. – Благоразумные люди обсуждают дела не торопясь. Сегодня был длинный день, вы позволите угостить вас кофе?
Не повернув голову ни на миллиметр, он брякнул по-английски:
– Эльвира, сварите господам и мне по чашке кофе.
Эля бойко процокала к большому столу и принялась крутить ручки, повторяя про себя только что пройденную с Владом инструкцию. Не запороть бы еще весь спектакль, что там Мика задумал…
Господа уселись на диване, Мика расположился в кресле напротив. Старший представил младшего, все дружно пожали друг другу руки, и Мика вздохнул.
– Мы с вами являемся участниками – возможно, еще не союзниками, но однозначно игроками на общем поле – большого и очень нелинейно структурированного делового пространства.
Эля расставляла на подносе чашки, чувствуя, как уши у нее словно повернулись за спину, как локаторы. Эх, вот бы сейчас посмотреть, на одном слухе-то две трети смысла улетает!
После некоторого молчания Мика продолжил:
– В таких ситуациях, как наша, когда возможность совместной деятельности для обоюдной выгоды еще только изучается и рассматривается, любые дополнительные привходящие обстоятельства могут иметь невероятно сложное значение.
– Мне уже приходилось сегодня отмечать вашу осторожность, – раздался у Эли за спиной глуховатый голос старшего. – Могу ли я, чтобы развеять возможные подозрения, рассказать вам, в каких отношениях наша семья до эмиграции была с семьей мальчика?..
– Нет сомнений, что в достаточно близких, раз вы узнали его в лицо только по семейным чертам и безошибочно назвали по имени. Я не подвергаю ни малейшему сомнению вашу готовность признать мальчика тем, кто он есть, и ваше стремление принять участие в его дальнейшей судьбе.
Эля чуть не покачнулась с подносом в руках, осознав, как аккуратно Мика прополз между тем, чтобы признать доброжелательность ненемцев к Сирожиддину и обвинить их в ее отсутствии.
– Тем не менее мы воочию убедились в продемонстрированном вами убеждении в том, – тут старший повел рукой, показывая изменения, произошедшие в переговорке, – что существуют какие-то крайне серьезные противоречия в этом вроде бы пустяковом вопросе?
Эля подошла поближе, опустила поднос на столик, водрузила со всей торжественностью перед каждым чашечку с черной густой жидкостью, расставила высокие стаканы с водой, пододвинула в центр сахарницу – внимательно глядя на все происходящее из-под челки. Старший, похоже, давно в Германии, даже не шевельнул бровью в ее сторону, а вот взгляд младшего соскользнул в ее декольте явно против воли хозяина. Младший ненемец спохватился и почти прикрылся ладонью, но по дороге поправился, почесал бровь и под это дело отвернулся. Отлично.
– Разве вопросы, касающиеся людей, можно расценивать как пустяковые? – мягко упрекнул собеседника Мика. – Но вы абсолютно правы в том, что противоречие может быть невидимым. В таких случаях мы вынуждены обращаться к основным, кардинальным детерминантам, позволяющим существовать бизнесу и сложным договоренностям. Вы не обидитесь на меня, если я проговорю – не столько для вас, сколько для самого себя – такие основополагающие вещи, как соотношение контроля и ответственности?
– Я, кажется, понимаю, – ответил старший гость, – и с огромным интересом выслушаю ваши рассуждения. Даже, думаю, большое благо, что нам подвернулась возможность напрямую проговорить эти базовые вещи на стадии входа в перспективное рабочее взаимодействие.
– Спасибо, Эльвира, – не отрывая взгляда от ненемца, по-английски сказал Мика, – но никуда не уходи, подожди здесь, у стола.
Молодой ненемец повернулся к старшему и что-то вполголоса протараторил. Тот нахмурился.
– Господа, – Мика опять перешел на немецкий, – если это действительно необходимо, я могу продолжать беседу на любом из среднеазиатских языков, но, к сожалению, понимать буду только в самых общих чертах, а сам говорить смогу, скорее всего, очень неправильно. Татарский сильно отличается от языков вашего региона.
Молодой моргнул. Старший взглянул на него, поморщился, вздохнул.
– Уважаемый Микраз, давайте продолжим по-немецки. Все присутствующие владеют этим языком достаточно хорошо.
«Это ты прав, – злобно подумала Эля, – хотя даже не подозреваешь насколько». Она потихоньку отошла к столу, уселась на стул лицом к Мике, вытащила смартфон, демонстративно развернув его камерой вбок от разговаривающих, и с увлеченным видом елозила по экрану пальцем.
– Ответственность, – сказал Мика печально, – это то, что проговорено или записано в договоре. Но мы понимаем, что договор бывает устным и даже невидимым – особенно если это обещание, данное не другим людям, а собственному духу или Тому, кому мы все должны служить.
Лицо старшего стало крайне заинтересованным.
– Я понимаю.
– То, что договор может быть неписаным, никак не изменяет формулировок принятой ответственности.
Старший откинулся назад, потер подбородок. Молодой смотрел на Элины ноги. Ага. Так-так.
– Под контролем же мы понимаем возможности исполнения указанного в том или ином договоре. И вот тут, именно тут, находится тот скользкий момент, который мы с вами должны сегодня разъяснить. Что происходит с ответственностью в случае утери контроля?
Молодой резко повернулся к старшему. Тот хмурился.
– Расследуются обстоятельства, приведшие к утрате контроля, – осторожно, взвешивая слова, сказал старший. – В случае если ответственная сторона объективно не могла продолжать контролировать ситуацию, ответственность снимается.
– Форс-мажор, – кивнул Мика. – Но если вдруг окажется, что меры противодействия утрате контроля могли быть успешными, но не были приняты?
– Ответственность продолжает возлагаться на утратившую контроль сторону, – медленно кивнул старший гость.
– Другого ответа я от вас и не ожидал, – тоже медленно и очень веско сказал Мика. – На этом постулате основаны все системы передачи доверия и важных подструктур от одних действующих лиц любого бизнеса другим.
– Итак? – строго спросил гость.
– Мы рассматриваем проблему ребенка, ставшего сиротой в достаточно тревожных, пожалуй, я даже осмелюсь сказать, криминальных обстоятельствах у себя на родине, – сказал Мика. – Волей обстоятельств я ознакомился с его положением и принял на себя ответственность, чтобы этот несовершеннолетний единоверец был благополучен.
– На каком основании? – спросил гость.
– Закят, – коротко и не по-немецки ответил Мика.
Гость вздохнул, покачал головой, взял чашечку и задумчиво принялся пить.
– Ваш кофе великолепен, – сказал он Мике после довольно долгой паузы.
– Я должен был показать, насколько серьезно отношусь к перспективе такого… заминированного обсуждения.
– Аспекты, освещенные вами, действительно довольно болезненны, – признал гость и поставил чашку. – Что вы предлагаете?
– Предложение у меня действительно есть, и не одно, – с явным облегчением сказал Мика. – Во-первых, всякий договор и всякая ответственность имеют ограничения. Мальчик не будет несовершеннолетним вечно. Через год с небольшим он окончит школу и будет волен уехать к вам, а сейчас я не буду препятствовать вашей коммуникации онлайн.
– Во-вторых?
– Во-вторых, в понятие благополучия входит много аспектов, которые я не готов полностью обеспечивать. Мальчик неглуп, но его подготовка оставляет желать лучшего, а для поступления в достойный вуз и дальнейшей достойной профессиональной траектории нужна работа специалистов. А это очень недешево.
– Сколько вы хотите?
– О нет-нет, – Мика даже руки вперед себя выставил, – никаких денег! То есть – никаких денег мне . Я предлагаю воспользоваться методом банковской ячейки – заведомо незаинтересованным нейтральным посредником.
– Кого вы видите в таком качестве? – быстро спросил гость.
– Образовательные организации, – сказал Мика, – частные образовательные организации. Онлайн-школы. Мальчику нужно подтягивать и полировать математику, а для достойного поступления нужна еще и физика. У мальчика совершенно ужасающий английский, о других европейских языках я пока даже не заикаюсь. Количество денег, которое можно – и нужно! – вложить в юношу именно в последние два года школьного обучения, ограничено только нашими возможностями. Сколько вы сочтете нужным оплатить, столько и будет. И нет никакой необходимости пропускать эти деньги через чьи-либо руки – организация примет оплату на имя конкретного ученика и будет оказывать услуги тому, кто придет с этим именем.
– Мы думали скорее об убежище и куске хлеба, – уронил гость.
– Ключевой момент – долговременность получаемого благополучия на единицу вложенного ресурса. Кусок хлеба, так или иначе, он уже обеспечивает себе сам. Поступление в технический вуз на бюджет через несколько лет даст мальчику благополучие на всю жизнь. Воздействие сейчас может иметь огромные последствия на длинной дистанции. Вопрос своевременности.
– Но… – повел рукой гость, – откуда мы можем узнать, какие именно организации желательны?
– О, я поручу своим сотрудникам составить списки на разный бюджет. При скромном раскладе это могут быть репетиторы по паре предметов. При самом пафосном – онлайн-университет. Как угодно.
– С вами интересно работать, вы тонкий и осторожный человек, – брюзгливо сказал старший гость, и Эля про себя выдохнула. Они сдались.
Варить кофе ей пришлось еще дважды. Мика и господин Герялды (Мика выговаривал это свободно, а ей даже слышать было некомфортно, язык во рту пытался сложиться в это слово, но не преуспевал) говорили обо всем подряд: о том, как принято вести бизнес в Германии, о том, как важно поддерживать среди людей, ведущих общие дела, одинаковое понимание должного и недолжного, о тяготах самолетных перелетов и цветении багульника весной. О Сирожиддине никто больше не заикался.
Мика пошел провожать гостей вместе с Элей – она открывала двери, вызывала лифт, ослепительно лыбилась и излучала всю сексуальную доступность, которую только могла организовать, а Мика мило мурлыкал с господином Герялды о том, какие сорта зеленого чая предпочитают в его семье.
Наконец гости выкатились. Мика и Эля молча поднялись на этаж, на одинаково дрожащих ножках вошли в опустевшую переговорку.
– Это не полная победа, – сказал Мика хрипло, – теперь они будут пытаться вынюхать его по Интернету. Посадишь Влада блюсти кибербезопасность и вкрутить мальчишке все правила по ней, он у нас главный параноик. Введи в курс дела. И наверное, давай-ка от греха снимем ему комнату отдельно. Раз я ляпнул про закят, назад ходу нет. Зарплату подниму на десять тысяч, но ты знай, что это не тебе, а парню.
– Угу, – кивнула Эля.
– Всякие там онлайн-школы пошерстите, список с прайсами чтобы завтра к вечеру у меня на столе был.
– Сделаю.
– Ых, батыр-апа, ну ввязала же ты меня!
– Тебе это понравилось, йесер-батыр, – фыркнула Эля.
Мика завис.
– Кто?
– Йесер-батыр, – повторила Эля.
– Яшерен-батырын? Почему? Ах ты… Вот ты где наблатыкалась же! Яшер-батыр! Мама моя, ты не слышишь этого! Яшер-батыр!
Мика ушел, хохоча, а Эля поплелась к себе – переодеваться.
Она припарковалась недалеко от дома – в подземной парковке не было мест, а без Сирожиддина на перехватывающую парковку было как-то страшновато ехать, хотя казалось бы. Глянула в телефон – там куча сообщений от Ани.
Бог ты мой! Хозяйка! Скандалит! Хотела ей дверь в комнату ломать!..
Эля вихрем влетела в подъезд, краем глаза отметив какого-то скукоженного дядьку в черной пидорке и странной застиранной кофте – людей в такой одежде она теперь предпочитала отслеживать, они, гады, иногда очень быстро двигаются. Поднялась на этаж и грудью приняла хозяйкин гнев.
Та орала минут пятнадцать, Аня из-за ее плеча строила какие-то рожи, и только когда хозяйка уже начала выдыхаться и все геенны огненные и чернильницы бесхвостые пошли по второму кругу, Эля вдруг поняла, что те чурки, которых она водит в дом в описании хозяйки, по описанию крайне далеки от Сирожиддина.
– О чем это вообще?! – заорала она. – Я никого такого не знаю!
– В подъезде сидел! С обеда! По имени тебя назвал! Сказал, что ждет, что одежда его у тебя! Штаны, понимаешь, чурканские тут в моей квартире разводят! Мне пять человек позвонили!
– Ах оде-е-ежда! – с таким облегчением выдохнула Эля, что хозяйка аж приостановилась.
Одежда! Одежда! Эля кинулась к себе в комнату, схватила со шкафа Нахимджонову черную куртку.
– Я сейчас, Маргарита Николавна, – прокричала она, – я сейчас, куртку ему отдам, вернусь и все объясню!
С курткой в руке она кинулась к лифту, уже в лифте сообразила, что сумка с остальным Нахимджоновым барахлом, аккуратно укатанная в пластиковую пленку, лежит на антресолях, но возвращаться за ней сейчас, пожалуй, не стоило, потом, потом. Одежда!
Она ссыпалась по ступенькам, выскочила наружу.
– Нахимджон!
Он поднял голову, встал. Шапка была у него в руках – жарко весной в такой плотной, – на голове топорщились неровными кустиками пятна щетины.
– Гелиндже, – сказал он.
– Тебя выпустили.
– Я никогда этого не трогал, даже в перчатках. Никогда. Его приносили, уносили, я не касался. А позавчера пришел следователь, сказал – тех, чье это было, взяли, там их пальцы, все совпало.
– И отпустили?
– Ну, он сказал, если бы про меня не спрашивали так часто… А так вот.
Эля протянула куртку.
– Сирожиддин сегодня не дома. Пойдем, я тебя в какой-нибудь макдак свожу, а потом поищем хостел потише, к себе я тебя, извини, не поведу, ты же видел, что там.
– Видел, – кивнул он с непроницаемым лицом, – но у меня денег вообще нет.
– Ерунда, Сирожиддин с зарплаты отдаст, а там уже и сам устроишься, – пообещала Эля.
– Сирожиддин. С зарплаты, – сказал Нахимджон и зажмурился. – С зарплаты.
«В твоем сердце Сирожиддин все еще размером с Варьку», – весело подумала Эля, всучила Нахимджону куртку и потащила его прочь. Еще надо написать Ане, чтобы она что-то соврала хозяйке. Ох. Покой нам только снится.

Я стою в полной темноте. Ну вот. Протягиваю руку вперед – там ничего, раскидываю руки в стороны – и, к огромному облегчению, натыкаюсь пальцами левой на знакомую каменную прохладу. Я там, куда и собиралась. Шаг вправо – левая рука теряет контакт с твердой стеной, правая находит. Да, я на месте.
Предок вспыхивает у меня прямо перед носом, я на всякий случай делаю шаг назад и едва не спотыкаюсь о брошенную в прошлый раз подушку.
– Не надо так, – говорит предок.
– Что?
– Не надо возвращаться так близко ко мне. Рискованно.
Я вспоминаю про отца и прикусываю язык. Предок прав.
– Ты нашла, что искала. – Он не спрашивает.
– Лмм женился, – говорю я.
Предок улыбается.
– Серьезно? Ну хоть кто-то из них. Может, со временем и остальные сообразят.
Ощущение, что я налетаю лицом на каменную стену.
Никто из Братьев не женат, они, кажется, даже не встречаются с девушками. Я вспоминаю ужас Лмма при моем предложении пробить лоцию – не надо, детка! – не надо, да. Не надо. Рано или поздно каждый из них должен стать отдельным, самостоятельным человеком, а для этого им придется разойтись. Может быть, некоторые не захотят. Главное, я должна сказать им, что это возможно.
– Да, ты можешь им помочь, – кивает предок.
– Он стал врачом, – говорю я.
– Ты рада за него?
Я задумываюсь. Да. Предок задал правильный вопрос. Я ведь действительно рада. Лмм выглядит человеком, у которого все в жизни правильно. И он смотрит на свою носатенькую Флоренс так, как на меня никто не смотрел, наверное.
– Да, я за него рада, – отвечаю я.
– Ты стала больше. Опытнее. И тверже. Хорошо. Архитект – тяжелая работа. Тебе сейчас надо будет сделать большую передышку. Принцессой, ну как вы это сейчас называете, быть и то легче. Виагены… короли, как их называли при моей жизни… фиксируют устойчивые пользовательские доступы, виагаторы пробивают новые корреляты, но архитект конструирует заново сам протокол связей. Фактически переписывает язык.
– Ты хочешь сказать, я смогу починить Мост?
– Да нет никакого Моста, – с досадой говорит он. – Мост – это метафора. Способ объяснить происходящее рядовым пользователям, не слишком их пугая. И если метафора устаревает, архитект меняет ее на новую.
– И где он ее берет? – спрашиваю я. Метафора какая-то! Срань господня, как говорит Финдлейсон.
– Архитект формирует проблему… и, резонируя со мной, привлекает собой людей, чья жизнь создает им похожие настройки и сходный, проще всего сказать, тембр. Все уже произошло, Уна Навиген, просто ты этого еще не осознала.
Что за люди?.. Какие люди?
– Допустим, я встречу этих людей. И что они мне дадут? И почему?
– Уже дали. По доброй воле, по общности с тобой. Свои способы принятия решений. Свои алгоритмы. И метафоры тоже. Не спеши. Инструменты уже у тебя, теперь можно не торопиться, – говорит предок, и неожиданно мне хочется сказать ему резкое. Не резкое, чтобы обидеть… А резкое, чтобы он отреагировал, а я бы посмотрела как и сделала бы выводы. И не сказала бы ему об этих выводах.
– Корреляции архитекта с его другими «я», – продолжает предок, – и есть тот материал, из которого строится представление Моста для жителей. Твоя мать… Она вся собрана твоим отцом из этих же корреляций и потому непредсказуема, но ты – уже существующая личность. Сила не станет твоей кровью.
Я неожиданно понимаю, что да, это не совсем моя привычка действовать, но смотрю на предка исподлобья и говорю:
– Я давно хотела спросить – почему ты смотришь на меня так, как будто тебе не все равно? Я понимаю, когда так смотрят влюбленные, но…
– Так я люблю тебя, – очень серьезно отвечает предок.
– С каких это пор?
– С тех пор как впервые тебя увидел, – отвечает предок. Нет, это совсем непохоже на взгляд Лмма на жену, но…
– Но ты же… Ты же не настоящий, – выпаливаю я и осекаюсь. Нет, ну как бы нарисованному мужику стоило бы помнить, что он нарисованный, но говорить ему об этом невежливо. Или нет?
– Как раз из-за этого я и стал таким, – говорит предок и замирает на целых три удара сердца. Он колеблется, понимаю я.
– Объясни.
– Хорошо. Я объясню. Ты должна была умереть маленькой. Я знал это, когда ты только родилась. Ты была девочка, над вами с Эриком висело пророчество. В королевстве не было принцессы, маяк не работал, все подозрения, все страхи, все заговоры сходились к тебе. Ты бы умерла в королевских яслях, правящая семья ужаснулась бы. Они были неплохие люди, просто несколько беспечные. Заговор, который строился в то время против королевской семьи, выплыл бы наружу раньше времени… Тогдашний наследник отказался бы от трона в пользу Эрика или назначил бы его своим наследником, все было примерно понятно. Но я понял, что я не… не согласен.
– Принцесса же была? – тупо спрашиваю я.
– Да, принцесса была, и маяк ждал ее прихода и не реагировал больше ни на кого. Но ее же никто не знал! Никто не знал о том, что Шторм девочка, ты же помнишь? Никто не мог взять в толк, что происходит с маяком, и я тоже не понимал, почему маяк выкобенивается, почему маяк не признал Алкесту, хотя король удочерил ее по всем правилам. Маяк не работал целое поколение, ты не представляешь себе, сколько народу побилось, сколько кораблей пропало. И когда ты родилась, все подумали, что дело в тебе. И когда ты погибла бы от рук заговорщиков, все изменилось бы.
– А что Локи думала об этих твоих планах? – спрашиваю я.
– Что ты! – Он даже отшагивает назад. – Что ты. Она не знала, – он нервно смеется, – что ты…
Какое-то время я просто молчу, потом заставляю себя начать думать.
– Подожди. А какого-нибудь… другого способа не было?
– Способа спасти и Мост, и вас? Ну… мне удалось просчитать один, очень ненадежный.
– И?
– Ну вот, – говорит он, – мы в нем. Ты жива. Эрик жив. Ваша мама жива.
– И Мост жив? – иронически спрашиваю я.
– Пожалуй, это самое точное, – без тени улыбки отвечает он, – жив. Вы с Локи его, конечно, сильно изменили…
Я молча смотрю на человека, который планировал мою смерть, но потом передумал и запланировал свою. Я не очень хорошо понимаю, что я сейчас чувствую. Как мне вообще пришло в голову пнуть его этим дурацким вопросом? Это же не моя привычка? Тут я вспоминаю, как мгновенное взвешивание происходящего швырнуло меня через всю полотняную комнату к жене Лмма, и понимаю, что Бран Навиген прав – я действительно вернулась больше, чем уходила. Если эти люди – кто они, сколько их? – еще слышат меня, я думаю им: «Спасибо». А то он бы еще долго водил меня за нос. Предок. Ха.
– Я думаю, ты сам все понимаешь, – говорю я ему устало.
– О да, – отвечает он и криво, грустно улыбается, – может быть… Когда-нибудь… Ты меня простишь, Уна Навиген.
Я поворачиваюсь и ухожу. Может быть. Когда-нибудь.
Я поднимаюсь по узким лестницам внутренних этажей. Там, где еще несколько дней назад – может быть, больше? Сколько времени меня здесь не было? – там, где я проходила в прошлый раз и видела в обрушившуюся стену бухту и Гору за ней, – черная плоть Моста полностью восстановила отверстие, но заплата светлая, чистая и почти прозрачная. Вот как. В прошлый раз это были лианы. В этот раз что? Железнодорожные пути?
Я выбираюсь на эстакаду Моста, оглядываюсь и долго-долго смотрю на сплетение изгибающихся, проходящих друг над другом на захватывающей дух высоте молочно-белых полос шириной с весь старый Мост. Университетский обломок полностью включен в ту, на которой я стою, и его чернота просвечивает сквозь прозрачно-молочный камень гладкой, чистой поверхности, на ней возвышается только само здание. Как будто его кто-то забыл прямо на дороге. У меня за спиной – я оглядываюсь – южная половина Моста, застроенная домами, продолжается гладкой белой дугой, уходящей куда-то за гребень южного мыса, к ней сбоку опускается и сливается в единое целое одна из верхних петель. Солнечные лучи преломляются сквозь летящие дуги эстакад и ряды кажущихся тонкими опор. Я смотрю вверх, на идущую прямо у меня над головой наискосок широкую полосу, сквозь которую проходит свет и синева неба. Название этому вертится у меня на языке, я сосредотачиваюсь, но нет, исчезает. Но чуть позже слово, подходящее для этой невозможности, всплывает – и я наверняка знаю, что оно вполне подходящее и точное.
– Развязка, – говорю я вслух, качаю головой и поворачиваю на юг, к лоцманскому дому.

Я понимаю, в чем дело, стоя на коленях с резаком в руках. У меня над головой в зените плывет «ВолгаЛаг», вокруг меня суетятся вошки, Саид терпеливо показывает свежеразмороженному работнику, в какой сброс откидывать обрезанный хитин.
Я выключаю и защелкиваю резак, поднимаю голову. Текк, в твоих файлах нет ни одной попытки поиска окна. Вы его не теряли.
Я дожидаюсь конца смены, иду прямо к Маккензи, тащу его, строя страшные глаза, в душ, раздеваю на ходу, включаю воду и там, прижавшись к его уху, тихо спрашиваю:
– Где запасная аварийная рубка? Она же должна быть где-то ниже морозилок?
Маккензи смотрит на меня, по его бровям и бороде течет теплая вода, он делает напор посильнее, целует меня в ухо и отвечает:
– Сейчас?
– Да, – киваю я, – сейчас.
Мы медленно, спокойно моем друг друга, отлично понимая, что продолжения может и не быть. Я спрашиваю Маккензи, как его имя – ведь не может же быть в самом деле, чтобы у человека вовсе не было имени, хоть его все и зовут по фамилии столько лет. Маккензи хмыкает.
– Ты будешь смеяться.
– Ну и посмеюсь. Чего уж тут. Но лучше знать.
– Странно, раньше все говорили, что не будут смеяться… А я не верил. Действительно, ну и посмейся, чем плохо? – недоуменно говорит Маккензи. – Мое имя Двалин.
– Двалин? А почему это смешно?
– Ну типа это из какого-то кино…
Я пожимаю плечами, надеваю форму. Вот так человек всю жизнь прячет от людей свое имя, боясь, что будут смеяться, – а оно обычное. Просто непривычное.
– Для меня ты все равно Маккензи. Но знать хорошо.
– Да, знай, – соглашается он, застегивая ботинки.
Мы бредем, болтая о том, правильно Лал делает белковый сладкий крем или правильно его делать так, как сорок лет назад, но кто же знает, может, у него просто не все ингредиенты есть для старого-то рецепта, и, короче, раньше, может, было лучше, но сейчас точно интереснее. Вдруг Маккензи говорит:
– Ой, я вспомнил, у меня же тут запертый блок стоит, подожди тут. Хотя нет, это две минуты, пошли со мной. – Открывает панель кода на стене и входит в межпереборочное пространство.
– О, а тут чего? – весело говорю я.
– Да погоди, – с досадой ворчит Маккензи, – стой там, там светло… – а сам осторожно дергает меня за пальцы: «Идем, идем».
– Ну мне тоже интересно, давай и я помогу, – бормочу я.
– Ой, с тебя там помощи, помогальщица нашлась, из чашки ложкой, – бурчит Маккензи, протискиваясь шаг за шагом в узком поперечном проходе из неизвестно куда в неизвестно что, где-то посредине металлохитиновых кишок «Гвоздя». – И как меня угораздило? Там две вошки сидят взаперти уже недели три, наверное, как бы они не объели там больше, чем надо… Сейчас я их по-быстрому выпущу…
Сам он, не переставая бубнить, вытаскивает и включает резак, режет переборку двумя широкими движениями сверху вниз, потом прорезает наверху, и кусок переборки размером с дверцу большого шкафа падает вперед.
Маккензи молча показывает рукой – проходи, мол. Я забираюсь внутрь. Здесь темно. Маккензи хлопает где-то ладонью, включается синее аварийное освещение. Маккензи показывает пальцем – в центре комнаты стоит рабочий стол с экраном. Стула нет, есть зацепы под столом – на случай невесомости.
Я взглядом спрашиваю: «А ты?» Он молча качает головой и тыкает пальцем в полосу активных сенсоров на высоте примерно двадцати сантиметров от пола. И тут я понимаю. Это биосенсоры. Если случится авария, без ведома «Гвоздя» к пульту может пролететь по невесомости любой человек. Или могу – сейчас – пройти я.
Я молча показываю Маккензи большой палец, подхожу к пульту, запускаю активность. Аварийный пульт – страшная штука, приказы с него имеют приоритет до тех пор… пока не заблокированы одновременно из капитанской каюты и из рубки тремя офицерами. У меня самое большее две-три минуты.
– «Гвоздь», – говорю я, – вызови капитана Текка. Немедленно. Включи здесь свет.
Текк появляется на экране с задержкой всего в три секунды: слезящийся глаз, морщинистая щека, матовое покрытие, как повязка.
– Что с Еленой? – спрашивает он отрывисто.
– Ничего.
– Србуи? Что у вас там случилось? – Он, кажется, взволновался еще сильнее. Я набираю воздуха и думаю, что все-таки надо сказать то, что так и не смогла заставить себя сказать та девочка в той ее реальности, для которой я – только метафора. Пусть метафора. Я тоже кое-чему научилась.
– Ну и сука ты, отец, – говорю я.
– Что? – недоуменно переспрашивает Текк.
– Отец, – повторяю я, – пропусти нас. Отведи «ВолгаЛаг» с окна. Слезь своей старой задницей со входа на мост!
Он чуть-чуть отъезжает от экрана.
– Допустим, – говорит он, – а мне-то это зачем?
– Ты думаешь, что ты – ловушка на тех, кто нападал на земные корабли, – говорю я, – но ты же сам видишь, она не работает. Даже с приманкой. Тебе надо не сидеть тут у норки, а идти охотиться самому. Времени ждать у тебя не осталось вовсе.
– И как? – спрашивает он. – Как ты предлагаешь мне куда-то двигаться?
– Ты помнишь, как Ернин с Долларом срались из-за первых обмоток?
Текк смотрит на меня как на умалишенную.
– Я никогда не интересовался этой ерундой. Я был солдатом, потом тюремщиком, а какие движки мне давали – это было дело начальства.
– Так слушай. Первая рабочая ернинская модель выжигала мост за собой. И она была гораздо грузоподъемнее, чем спираль Ё Мун Гэна. «ВолгаЛаг» ей поднять на мост – раз плюнуть.
– И?
– Я могу, если ты нас пропустишь, собрать тебе этого восьминога. На «Гвозде» одномерок хватит на пару таких, я считала. А дальше как хочешь – хочешь, следуешь за «Гвоздем» и рушишь мост за нами, а от Убежища уже летишь в немирное пространство. Хочешь – поднимаешься и летишь прямо отсюда задавать им все вопросы, которые у тебя накопились.
– Ты пойдешь с нами? – говорит Текк после паузы. Экран передо мной рябит, над лицом Текка выстраивается ряд иконок с капитаном Картрайт и ее офицерами.
– Привет, Елена, – говорит Текк, – одну секунду, дай задать дочери еще пару вопросов.
– Добро, – тихим, тонким голосом говорит капитан Картрайт.
– Так ты летишь с нами, дитя, или останешься на морозилке?
– У меня есть вопросы к Шуши, – говорю я.
– Понимаю. Мы отойдем и освободим окно, как только мой подъемник будет готов. Капитан Картрайт, я хочу получить всю документацию об этой модели как можно скорее.
Хелен Картрайт молчит, глаза ее быстро двигаются – похоже, она просматривает наш предыдущий разговор с Текком в записи.
Затем кивает.
– Сержант Кульд, – шепчет у меня в ухе голос «Гвоздя», – на ваш аккаунт поступила задача руководства монтажа подъемной схемы для «ВолгаЛага», визированная капитаном. Вам следует заняться подбором персонала и организацией работ.
Я киваю Текку и отхожу от пульта.
Маккензи смотрит на меня из дыры в стене.
– Это было быстро, голубка, – удивленно говорит он.
Я хмыкаю и вдруг падаю. Протез подвел. Упала не больно, руками вперед, но обидно, и к тому же биосенсоры немедленно поднимают крик.

Я иду по лоцманскому дому, переставляя ноги, как автомат, одну за другой. Во рту сухо. Первый этаж. Второй. Мимо меня идут какие-то люди, со мной пытаются разговаривать, я только отмахиваюсь. Поднимаюсь на третий этаж, прохожу в крыло, куда никогда до сих пор не заходила. Подхожу к двери. Стучусь.
– Открыто, – слышится оттуда.
Я вхожу, аккуратно прикрываю за собой дверь и вдруг понимаю, что прижалась к ней лопатками. Вдыхаю. Еще вдыхаю.
– Что такое? – слышу ближе.
– Мама, – выдыхаю я, – нам надо поговорить.